Однажды мы с мамой сидели в тени японского клена. Мы только что навестили могилу некой Мэри Т. Френч, библиотекаря городской библиотеки. Мы съели приготовленного на барбекю цыпленка с картофельным салатом и беззаботно вытерли пальцы о юбки. Потом мама растянулась на старой, поросшей травой могиле, положив голову на плоское надгробие. Она похлопала себя по бедрам, приглашая меня тоже прилечь.
— Ты его раздавишь, — озабоченно сказала я, и мама послушно отодвинулась.
Я села рядом с ней и положила голову ей на колени, чувствуя, как лучи солнца скользят по моим закрытым векам и по моей улыбке. Ветер трепал мамину юбку и щекотал мне шею.
— Мама, а куда попадают люди, когда умирают? — неожиданно поинтересовалась я.
Мама сделала глубокий вдох, из-за чего ее тело надулось, как подушка.
— Я не знаю, Пейдж, — призналась она. — А ты что об этом думаешь?
Я провела рукой по прохладной траве.
— Может, они под землей? Может, они сейчас смотрят на нас снизу вверх?
— Может, они на небе и смотрят на нас сверху вниз? — возразила мама.
Я открыла глаза и смотрела на солнце, пока перед моими глазами не вспыхнули яркие оранжевые, желтые и красные огни, похожие на фейерверк.
— А какое оно, небо? — спросила я.
Мама повернулась на бок, и я соскользнула с ее коленей.
— Жизнь такая трудная штука, — ответила она, — что мне очень хочется верить в то, что небо такое, каким мы хотим его видеть.
И вот я иду по другому кладбищу и мне приходит в голову, что моя собственная мама, может быть, уже на небе. Если оно, конечно, вообще есть и если она умерла. Возможно, она похоронена в каком-нибудь штате, где не бывает снега. А может, и вовсе в другой стране. Мне захотелось узнать, кто приносит на ее могилу лилии и кто заказал надпись на памятнике. И говорилось ли в ее некрологе, что она была любящей матерью Пейдж О’Тул.
Я часто спрашивала отца, почему она уехала, и всякий раз он отвечал мне одно и то же:
— Потому что она так захотела.
Годы шли, и постепенно из его слов уходила горечь, но от этого его ответ не становился правдоподобнее. У моей мамы была застенчивая улыбка и широкие юбки. Она умела лечить царапины и ушибы одним поцелуем и рассказывала сказки не хуже Шахерезады. Мама не могла просто так меня бросить. Я предпочитала думать, что какие-то неведомые силы просто вынудили ее нас покинуть. Быть может, она оказалась вовлечена в какой-то международный заговор, и ради защиты близких ей пришлось изменить свою личность и скрыться. Одно время я была уверена, что она оставила моего отца ради большой любви, и почти готова была простить ее за это. Возможно, ей просто не сиделось на месте. Возможно, она отправилась на розыски какого-то очень близкого ей человека.
Я проводила пальцами по гладким надгробиям и пыталась представить себе мамино лицо. Наконец я увидела совершенно ровную могильную плиту и легла на нее, прижав руки к жизни в моем животе и глядя в ледяное небо. Я лежала на земле, под дождем, пока холод не пробрал меня до костей.
***Больше всего на свете мама ненавидела открывать холодильник и видеть пустой кувшин для сока. В этом всегда был повинен отец. Я была слишком маленькая и не могла сама себе налить сока. Не то чтобы он делал это преднамеренно. Обычно его голова была забита другими вещами, и поскольку это не относилось к числу его приоритетов, то он никогда не проверял, сколько лимонада осталось в кувшине. Он просто совал его обратно в холодильник и захлопывал дверцу. Как минимум три раза в неделю я заставала маму возле открытого холодильника. Она размахивала голубым кувшином и кричала:
— Неужели так трудно развести банку концентрированного сока и засунуть ее в холодильник? Что мне теперь делать с этими остатками?
Пустяковую оплошность она раздувала до масштабов крупного скандала. Если бы я была постарше, то за этими симптомами я бы заподозрила гораздо более серьезную болезнь. Но мне было всего пять лет, и я все принимала за чистую монету. Она решительно направлялась в мастерскую, чтобы предстать перед отцом и, тряся у него перед носом кувшином и не обращаясь ни к кому из присутствующих, поинтересоваться, что она такое сделала, чтобы заслужить такую жизнь.
В тот год, когда мне исполнилось пять лет, я впервые узнала о существовании такого праздника, как День матери. Разумеется, я и до этого клеила какие-то открытки, и, вне всякого сомнения, подарок маме преподносился и от моего имени тоже. Но в этот год мне захотелось подарить ей что-то, что шло бы от самого сердца. Отец предложил нарисовать картинку или приготовить сливочную помадку, но все это было не то. Все это вызвало бы у мамы улыбку, но даже в пять лет я понимала, что ей необходимо что-то такое, что могло бы хоть немного смягчить ее боль.
Я также знала, что у меня в рукаве имеется козырный туз — папа, который способен сделать все, что бы я ни придумала. Однажды я уселась на старой кушетке у него в мастерской, подтянув колени к самому подбородку, и заявила:
— Папа, мне нужна твоя помощь.
Отец был занят приклеиванием резиновых лопастей к шестеренке для хитроумного изобретения, которое должно было отмерять корм для цыплят. Он сразу же оставил свое занятие и с самым серьезным видом обернулся ко мне. Я объясняла ему свой замысел, а он медленно кивал. Ему предстояло изобрести устройство, которое подавало бы сигнал о том, что в кувшине осталось совсем мало лимонада.
Отец наклонился вперед и взял меня за руки.
— Ты уверена, что это именно то, что нужно маме? — переспросил он. — Быть может, лучше купить какой-нибудь красивый свитер или духи?
Я покачала головой.
— Я думаю, ей нужно что-то такое… — Я замолчала, пытаясь подобрать правильные слова. — Ей нужно что-то такое, от чего ей станет легче.
Отец смотрел на меня так пристально, что мне показалось, будто он ждет, чтобы я что-то добавила. Но потом он крепко сжал мои руки и наклонился еще ближе. Наши лбы соприкоснулись. От него приятно пахло жвачкой «Ригли».
— Значит, ты тоже это заметила, — сказал он.
Он сел на кушетку и усадил меня к себе на колени. Он улыбнулся так заразительно, что я почувствовала, что невольно начинаю подпрыгивать.
— Это должен быть сенсор с каким-нибудь громким сигналом, — предложил он.
— Да, папа, да, — с энтузиазмом согласилась я. — Этот сигнал должен звенеть и звенеть. И он не позволит тебе просто сунуть кувшин в холодильник и уйти.
Отец рассмеялся.
— Впервые в жизни мне предстоит изобрести нечто, что только добавит мне работы. — Он обхватил мое лицо ладонями. — Но оно того стоит. Да, еще и как стоит!
Целых две недели каждый вечер мы с папой работали над этим изобретением. Сразу после ужина мы мчались в мастерскую и испытывали всевозможные гудки, свистки и электронные сенсоры и микрочипы, реагирующие на различную степень погружения в жидкость. Время от времени мама стучала в дверь подвала.
— Что вы там делаете? — вопрошала она. — Мне тут скучно одной.
— Мы делаем чудовище Франкенштейна! — кричала я в ответ, старательно выговаривая длинное странное слово, которому меня научил папа.
Отец тут же начинал грохотать молотками и греметь гаечными ключами. Одним словом, поднимал ужасный шум.
— Тут невообразимый беспорядок, Мэй! — вопил он, с трудом сдерживая смех. — Мозги и кишки, и кровь. Лучше тебе этого не видеть.
Наверное, мама догадалась. В конце концов, несмотря на многочисленные угрозы, она так ни разу и не вошла в подвал. В этом отношении мама была как ребенок. Она никогда не подсматривала и не подслушивала, чтобы узнать, какой подарок ей приготовили на Рождество. Она любила сюрпризы и не хотела их испортить.
Мы закончили соко-сенсор в ночь накануне Дня матери. Отец опустил тонкий серебристый прутик в стакан с водой и начал пить. Когда на дне стакана осталось меньше дюйма воды, прутик начал пищать. Это был высокий, резкий и невероятно противный звук. Мы решили, что только такой сигнал способен вынудить человека немедленно наполнить кувшин соком или лимонадом. Сенсор не успокоился, пока мы снова не наполнили стакан. Вдобавок все это время верхний конец прутика светился красным, освещая наши с папой пальцы, восторженно стискивающие стакан.