— Как ты узнал, что хочешь жениться на маме? — без всякого вступления поинтересовалась я.
Отец на меня даже не посмотрел. Вместо этого он глубоко вздохнул.
— В то время я был обручен с другой девушкой. Ее звали Пэтти. Пэтти Коннелли. Она была дочерью самых близких друзей моих родителей. Мы все приехали в Штаты из графства Донегол, когда мне было всего пять лет. Мы с Пэтти выросли вместе. Мы вместе голышом плавали в бассейне, мы одновременно подхватили ветрянку. Я сопровождал ее на все школьные балы. Все ожидали, что мы поженимся.
Я подошла и остановилась рядом.
— А как же мама? — напомнила я.
— Примерно за месяц до свадьбы я проснулся и спросил себя, какого черта я делаю. Я не любил Пэтти и не собирался портить из-за нее жизнь. Я позвонил ей и сказал, что свадьба отменяется. Три часа спустя она перезвонила мне и сообщила, что проглотила тридцать таблеток снотворного.
Отец уселся на пыльный зеленый диван.
— Вот ведь история так история! — улыбнулся он, съезжая на свой любимый ирландский диалект. — Мне пришлось отвезти ее в больницу. Я подождал, пока Пэтти промоют желудок, после чего вернул ее родителям. — Отец опустил голову на руки. — Главным же было то, что, ожидая Пэтти, я заглянул в ресторанчик через дорогу от больницы и встретил там твою мать. Она сидела у стойки, и ее руки были перепачканы вишневым пирожным. На ней был топ в красную клетку и белые шорты. Я не знаю, как это объяснить, Пейдж, но наши глаза встретились, и в ту же секунду мир вокруг просто исчез.
Я закрыла глаза и попыталась себе это представить. Я не поверила в то, что все именно так и было. В конце концов, я не слышала маминой версии.
— А потом? — поинтересовалась я.
— А потом мы поженились. Всего через три месяца после знакомства. Твоей маме пришлось нелегко. Некоторые из моих глуховатых тетушек на свадьбе называли ее Пэтти. Ей достались фарфор, хрусталь и столовое серебро, которое выбирала Пэтти, потому что, когда первую свадьбу отменили, многие уже успели купить подарки.
Отец встал и вернулся к соске. Я проводила его взглядом и вспомнила, что когда по праздникам мама ставила на стол посуду в розочках и украшенные золотыми листочками бокалы, то неизменно приходила в дурное расположение духа. Я даже представить себе не могла, как можно жить в гнезде, которое свил для тебя кто-то другой. Быть может, если бы наша посуда была украшена голубыми ободками или геометрическими фигурами, мама нас никогда не оставила бы?
— Так что же случилось с Пэтти? — вслух спросила я.
***Поздно вечером я почувствовала папино дыхание у себя на виске. Он склонился над постелью, думая, что я сплю.
— Это только начало, — прошептал он. — Я знаю, что это не то, что ты хочешь услышать, но он не тот человек, которому ты посвятишь свою жизнь.
Неслышно ступая, отец вышел за дверь. Но его слова еще долго висели в воздухе. В открытое окно струился душный воздух. Запахло дождем. Я быстро встала и натянула вчерашнюю одежду. Бесшумно сбежав по лестнице, я вышла из дома. Мне незачем было оглядываться, чтобы знать, что отец смотрит мне вслед, прижав ладони к стеклу и наклонив голову.
Я поворачивала за угол, когда на лицо упали первые капли, холодные и тяжелые. Когда я была уже на полпути к заправке Флэннаганов, ветер яростно трепал мои волосы и пытался сорвать куртку с моих плеч. Дождь хлестал меня по щекам и голым ногам с такой силой, что я, наверное, сбилась бы с пути, если бы не проделывала его годами.
Джейк втащил меня внутрь, спасая от бури, и начал целовать мой лоб, мои веки, мои ладони. Он стащил с меня насквозь промокшую куртку и обернул мои волосы лоскутом старой замши. Он не спросил меня, зачем я пришла. Я не спросила его, почему он оказался в гараже. Мы прислонились к поцарапанной дверце старого «шевроле», жадно ощупывая лица друг друга, как будто впервые знакомясь с их линиями и очертаниями.
Джейк повел меня к пригнанной на ремонт машине — внедорожнику «Джип Чероки». За его аквариумными стеклами неистовствовала буря. Джейк через голову стащил с меня рубашку, расстегнул мой бюстгальтер и провел языком по груди, от одного соска до другого. Скользнув руками по моей талии и животу, он расстегнул молнию на юбке и стянул ее через ноги. Я почувствовала руку Джейка на своей груди, а его губы уже прижимались к тонкой ткани моих трусиков и обжигали бедра.
И вот уже на мне ничего нет, и он стоит возле меня на коленях, гладя и ощупывая мое тело, как будто оценивая размеры своей новой собственности.
— Ты прекрасна! — говорит он.
Это звучит тихо, как молитва, а он склоняется надо мной и целует меня. Продолжая целовать меня, он начинает раздеваться. Одновременно он гладит мои волосы, а мне кажется, что меня пронизывают тысячи разноцветных стеклянных нитей. Они натянуты так туго, что я знаю точно — сейчас они не выдержат, они порвутся. Когда Джейк входит в меня, мир вокруг вспыхивает ослепительно белым светом. Затем я вспоминаю о необходимости дышать и двигаться. В момент, когда мир обрушился, я широко открыла глаза. Я не думала ни о Джейке, ни о мгновенной вспышке боли. Я не думала о дурманящем аромате «Мальборо» и помады, пропитавших интерьер джипа. Вместо этого я прищурилась, глядя в обезумевшее ночное небо и ожидая кары Господней.
Женщины лежали на синем ковровом покрытии, как цепь островков в океане. Их животы вздымались вверх и подрагивали в такт вдохам и выдохам. Николас опоздал на класс Ламазе. Более того, хотя это было уже седьмое занятие из десяти, Николас пришел сюда впервые. Все предыдущие он пропустил из-за занятости на работе. Пейдж настаивала на том, что это необходимо.
— Может, ты и умеешь принимать роды, — убеждала она, — но у врача и помощника роженицы абсолютно разные задачи.
«А какие задачи у отца?» — подумал Николас, но промолчал. Пейдж не признавалась в том, что очень нервничает, но он и сам это видел. И ей было совершенно необязательно знать, что последние несколько месяцев Николас каждую ночь просыпался в холодном поту, охваченный беспокойством за ребенка. Его волновали не роды, он мог их принять с закрытыми глазами. Но что потом? Он никогда не держал на руках младенца. Обходы педиатрических отделений во время практики в счет не шли. Он понятия не имел, как сделать так, чтобы ребенок не плакал. А как помочь ему срыгнуть? А каким он будет отцом, если его почти никогда нет дома? Конечно, с ребенком днем и ночью будет Пейдж, и это его устраивало намного больше, чем необходимость отдавать малыша в ясли. Во всяком случае, так ему казалось. Иногда Николаса охватывали сомнения относительно того, чему Пейдж сможет научить их ребенка. Ведь она сама почти ничего не знает об этом мире. Он подумывал о том, чтобы накупить красочных самоучителей типа «Как заставить ребенка говорить», «101 прием для стимуляции интеллектуального развития вашего малыша», «Путеводитель по развивающим играм и игрушкам», но знал, что Пейдж обидится. Да и вообще идея материнства ввергла Пейдж в такую депрессию, что он пообещал себе не затрагивать острых тем до появления малыша на свет. Николас вцепился в край двери, обводя глазами класс. Ему впервые пришло в голову, что он, возможно, стесняется своей жены.
Она лежала в самом дальнем конце комнаты. Ее волосы рассыпались по ковру, а руки покоились на огромном бугре живота. У всех остальных женщин были партнеры, но Пейдж была одна. Терзаясь угрызениями совести, Николас быстрыми шагами пересек комнату. Он осторожно сел на пол позади нее, а ведущая занятие медсестра подошла к нему, чтобы пожать руку и предложить табличку с именем. НИКОЛАС — значилось на табличке, снабженной изображением улыбающегося пухлощекого младенца.
Медсестра дважды хлопнула в ладоши, и глаза Пейдж распахнулись. Она улыбнулась ему, глядя на него снизу вверх, и он понял, что на самом деле она даже не пыталась расслабиться. Она притворялась. На самом деле она почувствовала его появление чуть ли не раньше, чем он отворил дверь класса.