Мой отъезд, как и ее побег, касался всех нас, но мама, видимо, над этим никогда не задумывалась.
Я вскочила и шагнула к ней так стремительно, что она отшатнулась и прижалась спиной к бледному оконному стеклу.
— С чего ты взяла, что все так просто? — воскликнула я. — Да, можно уйти. Но там, откуда ты уходишь, остаются люди. Ты устраиваешь свою жизнь за их счет. Я тебя ждала, — тихо продолжала я. — Ты была мне нужна. — Я наклонилась еще ближе. — Ты себя когда-нибудь спрашивала, чего ты лишилась? Я говорю о сущих пустяках. Ты так и не научила меня красить ресницы, никогда не аплодировала мне на школьных спектаклях, ничего не знаешь о моей первой любви…
Мама отвернулась.
— Мне жаль, что я все это упустила, — прошептала она.
— Наверное, мы не всегда получаем то, чего хотим, — продолжала я. — А знаешь ли ты, что, когда мне было лет семь или восемь, я держала в шкафу собранный чемодан? Я писала тебе два или три раза в год, умоляя приехать за мной, но не знала, куда отправлять эти письма.
— Я не могла забрать тебя у Патрика, — возразила мама. — Это было бы нечестно.
— Нечестно? По чьим стандартам? — Я смотрела на нее, чувствуя, что никогда в жизни мне не было так плохо. — А как насчет меня? Почему ты меня не спросила?
Мама вздохнула.
— Я не могла заставлять тебя делать такой выбор, Пейдж. Это была совершенно безвыходная ситуация.
— Мне это отлично знакомо, — с горечью парировала я.
Внезапно на меня навалилась такая усталость, что негодование покинуло мое тело. Мне хотелось уснуть и не просыпаться несколько месяцев, а может быть, и лет.
— Есть вещи, о которых невозможно рассказать отцу, — еле слышно выговорила я, садясь на постель.
Мой голос звучал бесстрастно и где-то даже по-деловому. Я подняла глаза и увидела, как передо мной промелькнула серебристая тень. Это моя душа покинула то укромное место, где пряталась много лет.
— Когда мне было восемнадцать лет, я сделала аборт, — безжизненно произнесла я. — Тебя рядом не было.
Мама протянула ко мне руки, и я увидела, что она побледнела.
— Пейдж! — прошептала она. — Ты должна была приехать ко мне.
— Ты должна была быть рядом, — пробормотала я.
Хотя на самом деле какое это могло иметь значение? Мама рассказала бы мне о том, что у меня есть выбор. Она могла бы прошептать что-нибудь о том, как сладко пахнет младенец, или напомнить о связи, устанавливающейся между матерью и дочерью, как, например, тогда, когда мы вместе лежали на узком кухонном столе, завернувшись в свое будущее, как в вязаную шаль ручной работы. Мама могла сказать мне то, что тогда я слышать не захотела бы. Я и сейчас была не готова это выслушать.
«По крайней мере, мой ребенок меня не знал, — подумала я. — По крайней мере, я не обрекла ее на страдания».
Мама вздернула подбородок.
— Взгляни на меня, Пейдж, — сказала она. — Возврата нет. Возврата никогда не бывает. — Она положила руки мне на плечи и сжала их, как тисками. — Ты такая же, как я, — заключила она.
В самом деле? Последние три месяца я потратила на бесконечные сравнения таких очевидных вещей, как глаза и волосы, а также других, более тонких характеристик. Например, склонности сбегать и прятаться. Но существовали черты, которые я не хотела с ней делить. Я отреклась от такого подарка судьбы, как ребенок, только из опасения, что безответственность матери передалась мне по наследству. Я оставила свою семью и обвинила в этом судьбу. Я годами убеждала себя в том, что, если бы я смогла найти свою мать, если бы мне удалось хоть глазком увидеть, чего я была лишена, я сразу получила бы ответы на все свои вопросы.
— Я не такая, как ты, — отрезала я, и это было не обвинение, а утверждение, слегка окрашенное удивлением.
Возможно, я и ожидала, что мы окажемся похожи. Возможно, я даже втайне на это надеялась, но теперь я не намерена просто опускать руки и сдаваться. На этот раз я решила оказать сопротивление. Я твердо решила, что сама выберу свою дорогу.
— Я не такая, как ты, — повторила я и почувствовала тугой комок внизу живота. Оправданий у меня больше не было.
Я встала и обошла по кругу розовую комнату маленькой девочки. Я уже поняла, что я буду делать. Я всю свою жизнь мучилась вопросом: что же я такое сделала? Почему меня бросил единственный в мире человек, которого я любила больше жизни? Я не собиралась обрекать Николаса и Макса на подобные страдания. Я вытащила из ящика свое нижнее белье. Джинсы, все еще испачканные сеном и навозом, я запихнула на дно дорожной сумки, с которой приехала в Северную Каролину. Я осторожно завернула коробку с угольными карандашами. И уже прикидывала кратчайшую дорогу домой, отсчитывая в уме время, которое мне потребуется, чтобы туда попасть.
— Как ты можешь просить меня остаться? — прошептала я.
Глаза мамы сверкали в темноте, как глаза рыси. Она дрожала от нечеловеческого усилия, помогавшего ей сдерживать слезы.
— Они тебя не примут, — пробормотала она.
Несколько мгновений я молча смотрела на нее, а потом медленно улыбнулась.
— Ты приняла, — только и сказала я.
Макс впервые в жизни простудился. Удивительно, что это не произошло раньше. Педиатр объяснил это грудным вскармливанием и антителами. Последние два дня Николас почти не спал, хотя это были его выходные, на которые он очень рассчитывал. Он держал Макса на руках и беспомощно смотрел на пузырящиеся под носом сынишки сопли, приходя в отчаяние от того, что малышу нечем дышать.
Простуду первой диагностировала Астрид. Она поехала с внуком к врачу по совершенно иному поводу: ей показалось, что он проглотил коробочку ивы, и она хотела узнать, не опасно ли это. Но, прослушав его грудную клетку, врач услышал шумы и хрипы в верхних дыхательных путях и прописал микстуру от кашля и покой.
Когда Максу давали бутылочку со смесью, он давился и кашлял, и Николас не знал, чем помочь сыну. Из-за того, что Макс не мог сосать даже пустышку, ему приходилось каждый раз укачивать сына, прежде чем положить в кроватку. Он вообще не мог позволить ему поплакать, потому что вся одежда малыша очень быстро пропитывалась беспрерывно льющейся из носа слизью. Каждый день Николас звонил детскому врачу, коллеге из Масс-Дженерал, с которым заканчивал Гарвард.
— Ник, — каждый раз напоминал ему коллега, — от простуды еще ни один ребенок не умер.
Николас вошел с измученным и в кои-то веки притихшим сынишкой в ванную, чтобы проверить его вес. Он положил малыша на прохладный кафель и встал на цифровые весы сам, после чего вернулся на них с Максом на руках.
— Ты похудел на полфунта, — сообщил он сыну и поднял его к зеркалу, чтобы тот смог взглянуть на свое отражение.
Малыш улыбнулся, и из носа в рот потекли сопли.
— Фу, какая гадость, — пробормотал Николас, беря ребенка под мышку и направляясь в гостиную.
Весь этот бесконечный день он носил Макса по дому, когда тот плакал, утешал его, когда сын приходил в отчаяние и начинал бить себя по носу, и без конца мыл его игрушки, чтобы избежать повторного заражения.
Выбившись из сил, он усадил Макса перед телевизором, по которому шли вечерние новости.
— Расскажешь мне о погоде на выходные, — попросил его Николас, поднимаясь по лестнице.
Ему было необходимо приподнять верхний край кроватки и включить аэрозольный аппарат, чтобы, если Макс все-таки с Божьей помощью уснет, он смог уложить его, не разбудив. Он надеялся, что это произойдет скоро. Уже приближалась полночь, а Макс не сомкнул глаз с самого утра.