Подготовив детскую, он спустился вниз и, подкравшись к Максу сзади, склонился над ним.
— Дай угадаю, — улыбнулся он малышу. — Дождь?
Макс потянулся к отцу.
— Па-па-па, — залопотал он и тут же закашлялся.
Николас вздохнул и поднял его на руки.
— Давай договоримся, — предложил он. — Если ты уснешь в течение следующих двадцати минут, я скажу бабушке, чтобы она пять дней не кормила тебя абрикосами.
Он снял колпачок с медленно подтекавшей на диван бутылочки и потер соской губы Макса. Максу удавалось сделать три больших глотка подряд, после чего приходилось выпустить соску, чтобы отдышаться.
— Знаешь, чем это закончится, — нашептывал ему Николас. — Ты скоро выздоровеешь, а я заболею. А потом ты снова подхватишь эту дрянь от меня, и мы будем передавать ее друг другу до самого Рождества.
Телевизор вещал что-то об индексах потребительских цен, индексе Доу Джонса и последних данных по безработице. К тому времени, как новости закончились, Макс заснул. Он лежал на руках Николаса, сложив ручки на животе, похожий на маленького ангела. Николас затаил дыхание и выгнулся невообразимым образом, вначале упершись в пол пятками, затем подключив к процессу выпрямления голени, спину и наконец подняв голову. Он начал на цыпочках подниматься по лестнице, как вдруг раздался звонок в дверь.
Глаза Макса распахнулись, и он расплакался.
— Черт! — пробормотал Николас, прижимая ребенка к плечу и покачивая его вверх-вниз.
Постепенно Макс затих, но в дверь снова позвонили. Николас спустился вниз и направился в прихожую.
— Не дай бог, это какая-нибудь ерунда, — бормотал он. — Я смогу смириться только с аварией прямо у меня на лужайке или с пожаром у соседей.
Он отпер замок, распахнул тяжелую дубовую дверь и нос к носу столкнулся с женой.
Сначала Николас не поверил своим глазам. Эта женщина была совершенно не похожа на Пейдж. Во всяком случае, на ту Пейдж, которая отсюда уехала. Эта женщина была подтянутой и загорелой, и она улыбалась.
— Привет! — сказала она, и он чуть не упал от мелодичности ее голоса.
Макс перестал плакать, как будто почувствовал близость матери, и поднял ручонку. Николас шагнул вперед и выставил ладонь, ожидая, что видение вот-вот обратится в туманное облако и растает. Его пальцы почти касались ее ключицы, он даже видел, как пульсирует жилка у нее на шее. Резко отдернув руку, он отступил. Пространство между ними стало тяжелым и наэлектризованным. Что он себе думает? Стоит ему ее коснуться, и все начнется сначала. Если он к ней прикоснется, он не сможет сказать ей всего, что копилось в его душе эти долгие три месяца, не сможет воздать ей по заслугам.
— Николас, — попросила Пейдж, — дай мне пять минут.
Николас стиснул зубы. Весь гнев, который все это время искал выхода и который он упорно подавлял работой и заботой о Максе, теперь прорвался наружу. Она не имеет права являться с таким видом, как будто отлучалась на выходные, и изображать из себя любящую мать. По твердому убеждению Николаса, она вообще не имела права находиться рядом с ними.
— Я дал тебе три месяца, — ответил он. — Нельзя врываться в чужую жизнь по собственному усмотрению, Пейдж. Мы и без тебя прекрасно обошлись.
Она его не слушала. Она потянулась к малышу и дотронулась до его спинки, одновременно коснувшись руки Николаса. Николас развернулся так, чтобы она не могла дотянуться до Макса, снова уснувшего у него на плече.
— Не прикасайся к нему! — сверкнув глазами, воскликнул он. — Если ты думаешь, что я позволю тебе как ни в чем не бывало войти в этот дом, ты глубоко заблуждаешься. Я не впущу тебя в дом, и я не подпущу тебя к ребенку.
Если он все же согласится поговорить с Пейдж и если он позволит ей увидеться с Максом, это произойдет на его собственных условиях и тогда, когда он сочтет нужным. Пусть поволнуется немного. Пусть поймет, каково это — внезапно осознать свою полную беспомощность. Пусть она забудется тревожным сном, не имея ни малейшего представления о том, что готовит ей завтрашний день.
На глаза Пейдж навернулись слезы, и Николас приказал себе сохранять холодный и неприступный вид.
— Ты этого не сделаешь, — прошептала Пейдж.
Николас отступил на шаг назад.
— Еще как сделаю, — спокойно ответил он и с грохотом захлопнул перед ней дверь.
За ночь входная дверь стала как будто больше. И даже толще. Я еще никогда не видела такого непреодолимого препятствия. А я эксперт по препятствиям. Я смотрю на нее часами, молясь о том, чтобы свершилось чудо.
Это было бы смешно, если бы не было так больно. Четыре года я входила в эту дверь и снова из нее выходила и не видела в этом ничего особенного. И вот я впервые действительно хочу в нее войти. Я впервые готова сделать это по собственному желанию. Это мой осознанный выбор. Но это невозможно. Я твержу про себя: «Сезам, откройся». Я закрываю глаза и представляю себе маленькую прихожую, китайскую подставку для зонтиков, персидскую ковровую дорожку. Я даже пыталась молиться. Но все остается по-прежнему: Николас с Максом находятся по одну сторону этой двери, а я — по другую.
Я пытаюсь улыбаться проходящим мимо соседям, хотя я очень занята. Такая сосредоточенность отнимает все мои силы. Я безмолвно повторяю имя Николаса, и я представляю его себе так отчетливо, что начинаю верить в магию. Еще немного, и он появится передо мной. Но по-прежнему ничего не происходит. Что ж, если потребуется, я буду ждать вечно. Я приняла твердое решение. Я хочу, чтобы мой супруг вернулся в мою жизнь. И я согласна отыскать щель в его броне и скользнуть в его жизнь, и доказать ему, что мы можем все начать сначала.
Мне вовсе не кажется странным, что я готова пожертвовать правой рукой ради того, чтобы оказаться внутри дома, чтобы Макс рос у меня на глазах и делал все то, что еще три месяца назад приводило меня в отчаяние. Тогда я просто автоматически выполняла то, что от меня требовалось, играя роль, на которую никогда не соглашалась. Но теперь я вернулась по собственному желанию. Я хочу делать Николасу бутерброды. Я хочу натягивать носочки на загорелые ножки Макса. Я хочу разыскать все свои художественные принадлежности и писать картину за картиной, маслом и пастелью, и развешивать их на стенах, пока унылые уголки нашего бесцветного дома не вспыхнут всеми цветами радуги. О боже! Ведь это совершенно не одно и то же: делать то, что от тебя ожидают, или делать то же самое, но по доброй воле. Я просто не сразу это поняла, вот и все.
Ну что ж, мое возвращение оказалось не таким, как я ожидала. Я думала, что Николас обрадуется и зацелует меня до потери сознания, заверяя, что больше никогда меня не отпустит. Если честно, я с таким волнением предвкушала, как вернусь в свою старую, такую привычную и уютную жизнь, что и предположить не могла, что в мое отсутствие обстоятельства могли измениться. Этим летом я извлекла урок из встречи с Джейком, но мне и в голову не приходило, что история может повториться с Николасом. Но конечно же, если я изменилась, то время не стояло на месте и для Николаса. Я понимаю, что причинила ему боль, но если я сама могу себя простить, значит, он тоже может это сделать. А если он не сможет, то я попробую его заставить.
Вчера я позволила ему ускользнуть от меня. Я и не думала за ним следить. Я почему-то была уверена, что он нашел няню, которая приходит к нам домой и присматривает за Максом, пока его отец находится на работе. Но в половине седьмого утра он вышел из дома с ребенком на руках и сумкой через плечо и сунул и то и другое в машину небрежным движением человека, привыкшего это делать регулярно. Я даже рот открыла от удивления. Мне не удавалось носить одновременно Макса и сумку. Да и вообще мне каждый раз требовалось собрать все свое мужество только для того, чтобы выйти с Максом из дома. А Николас… У него это вышло так легко!
Отворив входную дверь, он сделал вид, что не видит меня.