— А если он… — вымолвил я, потому что не мог прогнать свои опасения.
— Это медицина! — пожал плечами доктор Монардес, словно прочитав мои мысли. — Очень трудная профессия, сеньор да Сильва, — добавил он, глядя на меня сверху вниз.
Да, трудная. Но иногда человеку везет. Вся процедура прошла успешно, мы сделали мальчику клизму, и доктор Монардес велел ему спать. Впрочем, у того и так был довольно сонный вид. Мы решили разбудить его часа через два, чтобы накормить и дать слабительное. Тем самым, как считал доктор, лечение бы успешно закончилось.
Пока мы мерили шагами коридор, появился священник, которого послали нам помогать, если возникнет такая надобность. Я забыл сказать, что это уродливое снаружи здание уродливо и внутри, сочетая под одной крышей дворец и монастырь. Здешние священники — или лицемеры, или фанатики, так что светские разговоры с ними абсолютно невозможны. Вот и этот тут же принялся плести что-то о спасении души. Доктор Монардес, в принципе, человек для своих пятидесяти лет спокойный. В минуты задумчивости он обычно поглаживает свою ухоженную седеющую бородку. Я говорю «спокойный», но слово «душа» может вывести его из равновесия. Так вот, я с любопытством наблюдал, как священник пространно рассуждает о душе, а доктор Монардес напряженно гладит бородку, стараясь не начать полемику. Но тот все не унимался. «Интересно, — подумалось мне, — и чего он разглагольствует? Может, потому что просто-напросто болтлив и сейчас обрел в нашем лице слушателей и никак не может остановиться? Или он просто фанатик, который решил прочитать нам проповедь? А может быть, он просто лицемер, рассчитывающий на то, что мы похвально отзовемся о его праведности и усердии перед вышестоящими лицами? Кто знает…»
В один прекрасный момент доктор не выдержал и, не желая больше слушать этот елейный голос, растягивающий слова, сказал:
— Вы говорите о душе, падре? А что именно вы называете душой? В медицине нет такого понятия. В медицине душа — всего лишь functio вашей телесности. У вашего тела есть четыре жидкости: теплая, холодная и две другие. Кроме того, есть органы, между которыми эти жидкости движутся. Ваше тело на восемь десятых состоит из воды. Воды, падре. И вот пока эти субстанции взаимодействуют согласно законам природы, вы придумываете что-то такое, что называете душой. Это всего лишь функционирование жидкостей и органов.
— Нет, сеньор, — возразил священник. — Душа бессмертна. Разве может то, что вы описываете, быть бессмертным? Тело тленно, оно распадается, а душа остается.
К счастью, доктор совладал с собой и не стал спорить. Последнее, чего бы мне хотелось, это чтобы церковные идиоты подвергли меня пыткам «железным сапогом», поскольку их вера и любовь к ближнему не мешают им подвергать этого ближнего пыткам во имя Бога. Таким образом в них проявляется жестокое сумасшествие, которое природа вложила в свои творения. Хорошо, что медикам многое прощают. Уже давно не было слышно об их преследовании Инквизицией. Все это потому, что сама профессия заставляет нас заниматься телом, и все наши убеждения снисходительно принимаются за профессиональную болезнь или ущербность ума. В противном случае им пришлось бы сжечь на костре почти всех докторов. А священники ведь тоже болеют и нуждаются в докторах, поскольку боль трудно лечить молитвой, что бы там ни говорили. Но при этом доктор все равно не может говорить все, что думает, иначе он рискует навлечь на себя неприятности, причем немалые. Доктор Монардес знал об этом не хуже меня и потому благоразумно замолчал. «Пытаться зависеть от благосклонности людей — это тяжелая форма сумасшествия или глупость, которой интеллигентный человек должен избегать», — любил повторять доктор Монардес. Разумеется, он утверждал это, имея в виду медицину: важно вести здоровый образ жизни, дабы не приходилось прибегать к благосклонности и знаниям докторов, которые могут быть и неблагосклонными, и глупыми — примеров тому множество. Но высказывание это верно по сути и имеет более широкий смысл.