И ты продолжаешь вертеться в этом широком, медленном вихре, заброшенный в природу, как сказал бы Пелетье. Разумеется, она могла бы сотворить тебя другим, но не захотела. В ней всё — начало всех начал, первая и последняя точка, тайный курс происходящих событий, их тайный смысл — всё, что на самом деле имеет значение. А может быть, не так?
Может быть, существует еще что-то? Нет, вряд ли… С другой стороны: кто до конца понимает природу? Кто с точностью может сказать, что в ней есть? Что ее мучает, а что радует? Каковы ее замыслы? Да и вообще, где она? Какова ее суть?
Даже медики не понимают ее до конца, да и никто не понимает. Даже наполовину. Суетятся, думают о чем-то, обсуждают что-то у нее в подножии, меряют гору двумя пальцами…
— Сеньоры, Севилья! — выкрикнул в этот момент Хесус.
Да, Севилья… Прекрасный город. Я хорошо сделал, что приехал сюда. Города, как и здания, живут своей жизнью. Даже трудно поверить, что все это рукотворно, — подумал я, когда мы проезжали мимо кафедрального собора — громадной горы из камня с ажурными плетениями на стенах, с башнями и башенками, с продолговатыми арками, повисшими в воздухе, как мосты, с башней Хиральда прямо над нами и статуей христианской Веры на самой ее вершине — высоко, высоко в небе, освещенной солнцем, отражающимся у нее на щите. Как такое можно было сотворить человеческими руками?
Об этом я думал, глядя вверх и прикрыв глаза ладонью от солнца. Люди… Люди — странные существа, Пелетье.
Нет, не странные, отвечает мне Пелетье дю Ман, которого я слышу во сне, а просто разные. Некоторые — такие, а некоторые — другие. Как в той притче о бисере и свиньях.
Спасибо, отвечаю ему. Я это учту.
18. ДЛЯ ПРЕДОХРАНЕНИЯ ОТ ЧУМЫ И ИНЫХ ЗАРАЗНЫХ БОЛЕЗНЕЙ
В этом блаженном городе вспыхнула эпидемия чумы. Да уж! Проклятая Севилья! Какой черт принес меня сюда?! И как же я теперь отсюда выберусь? Никакого выхода… То есть, выход, конечно, есть, но он такой, что все равно, что его нет. Не могу же я отказаться от своего положения, от всех этих лет обучения и приключений у доктора — какое обучение! Какие приключения! — отказаться от будущей карьеры медика из-за проклятой эпидемии. Лучше мне умереть в конвульсиях, чем отказаться! Разумеется, это — образно говоря!
— Спокойно, Гимараеш, да не пугайся ты так! — сказал мне однажды доктор. Он наверняка заметил страх и беспокойство, охватившие меня. — Это не так страшно, как ты думаешь, — говорил он. — Умирают главным образом бедняки, живущие на другом берегу, а в этой части города пострадавших почти нет. И абсолютно точно — почти никого из врачей. Поверь мне, ибо на моем веку это уже третья эпидемия, если только я не запамятовал еще о какой-нибудь. И насколько я помню, единственным доктором, который умер, был дядя доктора Алемана, лиценциат Хуан Алеман. Но ему попросту не везло в жизни.