Такой поток информации, что я даже теряюсь и не представляю, что меня ждёт, а я только вышел из самолета.
«Годя и Тятя». Сердце сжимается и делает сальто прямо в груди. Этого через экран не передать.
А мысль о встрече с «Тятей» — холодной иглой колет под ложечкой. Я прогоняю ее прочь.
Мысль о Барбаре — всегда собранной, острой, как лезвие, арт-дилере, а теперь вот вынашивающей их с Олегом общего ребенка, — вызывает новую, теплую волну.
Она накрывает собой старую боль, ту самую, что сидит глубоко внутри от несложившейся личной жизни. Мир, черт побери, таки поворачивался к нам лицом. Жалеть о прошлом — себе дороже.
— Ну, значит, я не зря тащил из каждого аэропорта этого плюшевого зайчище-перезайчище, — я потер переносицу, чувствуя, как прошлое накатывает и тут же отступает перед эйфорией будущего. — Поехали?
— Поехали, Гор, — кивнул Олег, уверенно прокладывая путь к выходу. Я машинально оглядываюсь в поисках его тени-водителя, но Олег достает из кармана ключи с логотипом немецкого автогиганта. — Сегодня сам за рулем. Решил, что без свиты.
Мы выходим на вечерний, пропитанный выхлопами прохладный воздух. Он щелкает брелком, и в метре от нас молча ответили габариты темного, поджатого «Порше Карреры», скромно стоящего в ряду такси и микроавтобусов.
Типичный Олег — статусно, но без малейшего понта.
Для пиара — катер и галерея жены.
Для души — лошади под капотом и дорогущий, коллекционный виски.
— Как Барбара? Утренние подвиги прошли? — спрашиваю я и погружаюсь в уютное кожаное кресло пассажира.В салоне пахнет дорогой кожей, любимым парфюмом Олега — нотки бергамота и едва уловимым аромат дорогого табака.
— Прошли, — машина бесшумно, но с мощным подхватом поехала вперед. — Теперь она с утра до ночи каталогизирует какого-то забытого всеми фламандца для новой выставки и выносит мне мозг по переустройству детской. Уже пять раз цвет стен поменяла. Утверждает, что черпает вдохновение и не может определиться. Я, честно говоря, просто стараюсь не путаться под ногами и исправно подносить тарелки с едой в кабинет, стены не мне красить, поэтому черт с ним. Но по бурчать хочется иногда. Хотя появился новый прикол! Боится есть, а в следующую секунду — что наша девочка голодает. Гормоны, — он бросил на меня краткий понимающий взгляд.
Я смеюсь, даже не верится, что наша Барбара может быть такой капразной. Представить Барбару, грозу московских арт-критиков, «просто поправившейся» невозможно. Она всегда волнуется за все, а теперь — за себя и ребёнка вдвойне. Ведь когда-то ее жизнь висела на волоске.Борьба с раком далась ей тяжело…
— Ну, вы держитесь, — бросил я уже серьезнее.
— Жаль, что Гарик нас опередил. Я бы хотел видеть тебя крестным нашей девочки. — услышать это … приятно. Значит, Гордей Земцов — не такой уж и плохой друг. И человек.
— От тебя не откажусь, — парирую я, пока Олег ловко встраивается в поток машин.— Твои дети будут моими лучшими друзьями.
Эти слова срываются с моих губ сами, начисто, без фальши.
Олег хмыкает, в уголке его глаза я ловлю ту самую, спрятанную очень глубоко, секунду грусти от важности момента.
Машина мощно летит вперед, на вечернюю трассу. Я откидываюсь на подголовник и смотрю в боковое стекло. Огни «Шереметьево» уплывают назад, тая в рыжем мареве мегаполиса.
Где-то там, в стерильном пространстве терминалов, остался тот самый музыкант. А здесь, в салоне машины друга, пахнущем кожей и черным перцем, едет просто Гордей. Которому завтра предстоит крестить маленькую булочку по имени Маруся. И от этой мысли по спине бегут мурашки — приятные и пугающие одновременно.
*Стенвей — Steinway — культовая марка роялей, мечта любого пианиста.
Добро пожаловать в продолжение истории Таты и Гордея, будет интересно 🔥
Глава 2.Гордей
Машина Олега бесшумно останавливается у знакомого подъезда. Мой ЖК не изменился, благодаря классному проекту Могилева Матвея, есть классное, актуальное жилье по сей день.
Только время здесь застыло, пока я колесил по миру. Олег выгружает мой чемодан.
— Ладно, музыкант, заселяйся. Рад твоему возвращению.— он показывает большим пальцем в сторону своего «Порше», давая понять, что не хочет навязываться. Он всегда чувствует грань. — Завтра в десять за тобой заеду, поэтому без опозданий. Крестный не имеет права опаздывать на собственную духовную миссию.