Смотрю на Алину, не отрывая взгляда… И понимаю, я устала от войн и скандалов. Возможно, Гордей уехал из-за своего отца.
И получается, что главный камень преткновения между нами — отец Гордея. Тот самый человек, который ссорился с моим отцом, но не желал ему смерти и не был в курсе подставной аварии, как выяснилось после тщательной проработки Германа. Он отлично поработал…
Эта мысль была горше самой ядовитой тирады Алины. Я строила свою жизнь на фундаменте из лжи и чужой вины. И теперь этот фундамент дал трещину, грозя обрушить все, что мне казалось незыблемым.
Я смотрю на искаженное злобой лицо Алины, и мне вдруг стало ее жаль. Мы обе были заложницами чужих амбиций, чужих грехов и чужих войн. Она — марионетка в руках своего отца. Я — создатель иллюзий, не больше…
— Ты ничего не понимаешь, Алина, — тихо сказала я, и мой голос прозвучал устало, но без злобы. — И я тебе ничего не буду доказывать. Просто уйди. Пока не наделала чего-то, о чем будешь жалеть всю оставшуюся жизнь.
Она замерла, ожидая удара, оскорбления, скандала — чего угодно, но только не этой внезапной, искренней усталости. Ее уверенность пошатнулась.
Но было уже поздно. Ее рука с зажатым в ней ключом от моей квартиры (я так и не поняла, как она его достала) рванулась вперед — не для удара, а словно чтобы оттолкнуть меня, отодвинуть этот непривычный взгляд. Я инстинктивно отшатнулась, споткнулась о ножку стула и ударилась виском о край кухонного стола.
Тишину разорвал глухой стук, и мир накренился, поплыл красками. Последнее, что я увидела перед тем, как сознание уплыло в темноту, — это ее испуганное, внезапно посветлевшее от ужаса лицо.
А потом — чернота.
Я приходила в себя волнами. Сначала — далекий звук, будто кто-то звал меня из-под толщи воды. Потом — резкая боль в виске, пульсирующая и горячая. И наконец — паника. Чужая, истеричная.
— Таня! Таня, прости! Очнись, пожалуйста! Господи, что я наделала… Таня!
Что-то холодное и мокрое прижалось к моему виску. Я застонала, пытаясь отстраниться, и слабо открыла глаза.
Потолок. Мой потолок. А над ним — перекошенное от слез и туши лицо Алины. Она вся дрожала, в ее руках был мокрый кухонный полотенце, которым она беспомощно пыталась прижать ко мне пакет с замороженными ягодами.
— Ты… в порядке? — ее голос сорвался на шепот. — Я… я не хотела… Я просто… Ты говорила такие странные вещи, и я испугалась…
Я медленно, очень медленно попыталась приподняться на локте. Голова закружилась, и я снова рухнула на пол.
— Не двигайся! — ее тон стал почти командным, но в нем все еще звучала истерика. — Лежи. Я вызвала скорую. Они сейчас будут.
Она вызвала скорую. Алина, которая минуту назад грозилась меня уничтожить, теперь сидела рядом на коленях, вся в слезах, и пыталась мне помочь. Абсурд. Полнейший абсурд.
— Зачем? — прошептала я, снова закрывая глаза от накатившей тошноты. — Потому что я не монстр! — выдохнула она. — Я… я просто ненавидела тебя. Но я не хотела, чтобы ты… чтобы вот так…
Она замолчала. Слышно было только ее прерывистое дыхание и гул в моих ушах.
— Воды, — выдавила я. Она метнулась к крану, налила стакан и, осторожно приподняв мою голову, поднесла его к моим губам. Вода была прохладной и невероятно вкусной.
— Спасибо, — хрипло сказала я, опуская голову обратно на холодный пол. Она не ответила. Просто сидела рядом, сжав руки в кулаки, и смотрела на свою размазанную тушь в отражении чайника. Впервые за все время нашего знакомства она выглядела не идеальной куклой, а настоящей. Испуганной, растерянной, живой.
И в этой тишине, на холодном кафельном полу, между нами повисло нечто новое. Хрупкое и необъяснимое. Не дружба. Не примирение. Но, возможно, начало понимания. Понимания того, что мы обе были сломаны одним и тем же молотом, просто по-разному.
Конец ознакомительного фрагмента