- Здравствуй, отец, - мобилизовавшись, отвечаю в телефонную трубку.
Молчит, хотя позвонил сам.
- Пап?.. - настороженно переспрашиваю, меняясь в голосе. Последнее он стал сдавать - давление. Только бы не сейчас, не из-за этой ссоры.
- Гм-м-м… - прочищает горло и утомлённо произносит, - дочка…
Сердце сжимается. Отец строг со мной, иногда авторитарен, но врагами мы никогда не были, поэтому трудно его слышать таким. Спешу успокоить:
- Если ты позвонил отговаривать выходить замуж за Карла, то… - слова “больше не надо” теряются в его шумном выдохе.
- Нет, - ещё один тяжёлый вздох, - но гостем на вашей свадьбе я не буду, прости, Лёшка, - к горлу подкатывает ком. Он так звал меня в детстве и совсем редко, когда выросла. Только в моменты особенного душевного единения. Не в такой, как теперь, конечно. Просто его шаг навстречу. Редкий. Один из очень немногих за всю жизнь, поэтому не дыша, слушаю дальше:
- У тебя в почте билет.
- Пап…
- Он на завтра, - не дает возразить, хоть я и не собиралась, - если вдруг решишь иначе…
Уже! Но стыдно признаться... Крепко зажмурившись, качаю головой. Хорошо, что не видит.
- Ты такая порывистая и импульсивная, точно как… - мама. В его устах это не комплимент, но звучит с теплотой. - Не хочу воевать, милая, - пауза, - Подумай.
“Спасибо, пап, я воспользуюсь”, - говорю уже гудкам в трубке.
Наверное, его любовь ко мне - тоже боль. Только ведь не всегда?
Увязаю в этих мыслях, не могу успокоиться. То тревожусь из-за отца, то бессмысленно спорю с Карлом, доказывая, что любовь - это не только боль, но и счастье. Правда, у меня всегда в обратном порядке, но всё же.
Что-то доказываю им обоим, пока еду в такси, потом - пока собираю чемодан… Рассеянно складываю вещи, время от времени останавливаясь, чтобы “посмотреть” какой-нибудь кадр из ленты воспоминаний, которые дала мне любовь.
Полькин отец, Николай, стал моим первым во всех смыслах: первым, кто услышал меня, первым, кто согрел душу, первым, кто увидел во мне женщину, первым, кто прикоснулся с любовью, первым, кто убил.
Со стороны это было скандально и пошло: женатый друг семьи и малолетняя, наивная дурёха. Очень-очень одинокая, замёрзшая дурёха, днями пропадавшая в художественной мастерской, либо в библиотеках, либо в музеях... Без друзей и с семьёй в виде Катеньки - нашей домработницы. До рождения Полинки моего отца почти не было дома.
Николай тоже ценил искусство. Как-то случайно зашёл к нам, и, не застав папу, заглянул в мою мастерскую. Он час наблюдал, как я работаю, не слыша его присутствия из-за наушников. Под ломанную партию виолончели на холст рвался такой авангард, что, кажется, классический натюрморт, стоящий рядом, периодически в ужасе вжимался в мольберт.
Устав, плюхнулась на пол тут же и, обернувшись на чужое движение, до смерти перепугалась, а Николай с тысячей извинений отпаивал водой, пока не восстановится ровный пульс. Но пульс так и не восстановился... Час. Я была интересна целый час.