Фото нет. В панике мечусь глазами по всему помещению. Не нахожу. Остальные работы на месте, а этой нет. В груди вязкой тоской разливается предчувствие, что больше никогда не увижу.
Это иррациональный страх - мы живём в одном городе, вполне можем встретиться случайно, но мир пошатывается, и я опускаюсь на край стола, проталкивая воду в горло, перехваченное спазмом.
Прижимаю холодный стакан к запястью, концентрируя внимание на острых носках глянцевых туфель. Душит потерей. Рвано дышу, уговаривая себя, что это просто портрет, часть экспозиции, которую поменяли. Или это последствия развода? Серафима больше не хочет, чтобы он на неё смотрел? В любом случае тише, Алёна. Нельзя, чтобы в таком виде тебя застала бывшая жена любимого мужчины.
Успокаиваясь, веду взглядом по длинной доске пола, пока не упираюсь в плоский прямоугольник, упакованный в крафт. Он такого же размера, как фотографии в галерее. Мелькает догадка, и дальше тело перестаёт подчиняться мозгу, который включил на максимум все сигнальные системы, запрещая открывать. Руки сами развязывают шпагат, разворачивают бумагу, и меня слепит лучами солнца.
Это барельеф под стеклом. Узнаваемый силуэт Тимура наполнен словами разной величины, выполненными каждое в своей технике. Самые крупные - ЛЮБОВЬ и ДОВЕРИЕ, а ещё преданность, близость, забота и искренность, нежность и страсть, свобода, уважение и много мелких, которые не могу разглядеть из-за опускающейся пелены.
Если тот взгляд был признанием Тимура тому, на кого смотрит, то это - признание её ему. Слова-чувства, вылепленные неравнодушными пальцами, наполняют мужскую фигуру как воздух, как вдохи и выдохи, предназначенные для двоих. Поэтому не висит на виду, и, скорее всего, выставляться не будет. Слишком интимное, личное, своё.
От этой картины исходят иные волны, проникая в поры незаметным ядом. Колени снова подкашиваются. Она его ЛЮБИТ или он её? Она ему ДОВЕРЯЕТ или он ей?
От отравления схожу с ума. Стоп, а как же развод? Бывшая секретарша Тимура написала, что Серафима даже на суд не приехала - не желала встречаться. Тогда что это? Её фантазии? Тоска по ушедшей любви или примирение?
Нет, нет, нет. Распространяясь, яд причиняет настолько невыносимую боль, что необходимость прекратить происходящее любым способом затмевает всё прочее. Трясу головой зажмурившись. Не отступает.
На самом деле, когда от тебя зависит большое количество людей, нельзя позволить себе истерику. Репутация в моём мире - если не всё, то очень многое. Никто не пожертвует деньги в фонд, которым руководит неуравновешенная истеричка, поэтому моя импульсивность самыми толстыми канатами привязана к двум чугунным битенгам - рассудку и воле. Но только что узлы развязались, и путы исчезли в воде. Без опоры меня мощным течением уносит от берега. Таймер тикает, будто на бомбе. Три, два, один, пружина рывком распрямляется... Бум.
Стакан, лежащий в руке, летит первым… Следом - мраморное пресс-папье, потом что-то из техники и какие-то мелочи… Мне жизненно важно разбить эти чувства вдребезги. Со звоном и треском, на самые мелкие части, чтобы потом не собрать и не склеить.
Осколки рассыпались, но слова абсолютно целы, лишь картина на гибком основании намного сползла из рамы. Поэтому, скользя по стеклянной каше, я хватаюсь за край и рву её на части, не чувствуя острых стеклянных крошек. Просто хочу, чтобы этого не существовало. Нигде, никогда.
Я, кажется, плачу, потому что уже ничего не вижу. Из коридора доносятся голоса — люди спешат на звуки погрома. Перед тем как упасть и удариться затылком об угол стола, я успеваю подумать, что вновь в этой студии что-то разбилось, и услышать взволнованный голос отца:
- Алёна! Алёна, остановись…
Глава 3
Сквозь завесу забытья прорываются звуки: кто-то зовёт по имени и что-то говорит. Судя по интонации, это вопросы, только не разберу какие. Хруст сгребаемого стекла, сердитый голос отца, торопливые объяснения девочки с ресепшен. Вот кому незаслуженно попадёт.
Ощущение укола, и я снова невесома, не могу открыть глаза или пошевелить рукой - не чувствую собственной тяжести. Так лучше. Таймер выключен, и мне спокойно в этой мутной пустоте. Подольше бы не выныривать…
Вспышки рентгена, осторожные касания, тихие команды персоналу - частная клиника. Опять о чём-то расспрашивают, но язык не ворочается - горло слишком сухое. Затылок глухо ноет, кисти саднят. Страшно хочется спать, но кто-то всё время раздражающе будит, и нет сил попросить его этого не делать. Веки неподъёмные - когда суета стихает, проваливаюсь в глубокий сон.
- …ничего критичного я не вижу, сотрясения нет, - утром будит меня чужой голос, видимо, принадлежащий врачу, - порезы мы обработали. Неприятно, но тоже волноваться не о чем. До свадьбы заживёт, как говорится. - усмехаясь, заключает незнакомец. - Пришлю медсестру - прокапаем, в обед выпишем.
- Точно не нужно продлить пребывание? - со значением переспрашивает папа.
- Не вижу необходимости, - бодро рапортует собеседник, а потом понимает намёк, - но если вы настаиваете…
- Я подумаю.
Распахиваю глаза на хлопок двери, думая, что ушли все. Не всё. Заметив, что я проснулась, отец меняет тон на более строгий:
- Здравствуй, Алёна, - тяжёлый вздох, заставляющий неприятно ворочаться чувство вины. - Давай избежим долгих объяснений, но всё же хотелось бы понимать, насколько ты осознаёшь последствия своих поступков.
Прекрасно осознаю. Отец говорит не о репутации фонда, хотя хватило бы и этого. Ему сейчас даже дышать надо правильно, пока в администрации решаются вопросы с главным проектом концерна. Сеть отелей, в строительство которой вложились отец и Карл, - крупнейший проект не только в масштабах региона, но и страны. Битвы за этот кусок побережья шли нешуточные, но наши выиграли. Теперь туда направлены огромные ресурсы, а все действующие лица под пристальным вниманием.
- Любая провокация, - распаляется он, - будет с радостью подхвачена и раздута конкурентами, пока не подписаны окончательные соглашения. И ты, поверь, преподнесла им шикарный подарок.
Не только я. У Карла тоже сюрприз. Вот почему он сказал, что свадьбу нельзя отменить. Интересно, о сбежавшей невесте отец знает? А о предложении, сделанном мне?
Конечно, он постарается замять скандал, организованный его воспитанной и интеллигентной дочерью. Если нужно, оставит лечиться здесь, либо привычно отправит в командировку, шантажируя должностью в фонде. Хотя “Лира” - целиком моё детище, любимый. Да, я создавала фонд при финансовой поддержке семьи, но в нём вся моя душа и стремления. И ответственность за людей, которая не отпускает.
- Понимаю, пап! - опустошение и слабость после истерики отступают под напором обиды. Снова отчитает, как ребёнка, не попытавшись понять. Согласна, что повела себя… опрометчиво, несерьёзно, но можно хоть раз поставить меня в приоритетах выше бизнеса и чужих людей? - Извини… Не смогла по-другому.
- Значит, не могла? - шумно цедит воздух сквозь зубы. - Я полагал, тема Власовых закрыта…
- А если нет?! - резко встаю, ловя головокружение.
- Остынь! - злится папа. - Пойми уже наконец, это не твой мужчина!
Хватаюсь за стол, чтобы выпрямиться и говорить на равных.
- Снова побежишь утешать Серафиму, наплевав на родную дочь?
Папа с досадой хмыкает, качая головой.
- Я поступил, как считал справедливым. И с ней, и с тобой, - берёт за руку, аккуратно поправляя завернувшийся пластырь на одном из порезов, - очень жаль, что ты так и не поняла.
- Не поняла. - выдёргиваю руку, морщась от боли.
Отступив, делает несколько шагов по палате. Достав телефон, сосредоточенно что-то листает и сообщает:
- Завтра в десять у тебя самолёт обратно, Алёна.
Нельзя! Если Власовы правда женятся, то отъезд лишит меня последнего шанса изменить ситуацию. Нежность Тимура и обещание в глазах не были миражом, не приснились. И если чувства были когда-то, то можно заставить их вспыхнуть вновь?
Падаю на кровать, сжимая кулаки. Эмоции притушены успокоительным, и весь мой протест задыхается невысказанным. Мучительно подбираю слова для уговоров, постоянно сбиваясь с мысли. От этой дурацкой беспомощности брызгают слёзы.
- Она не сможет. - раздаётся от двери голос Карла.
Откуда он здесь?
- С завтрашнего дня у Алёны очень плотное расписание, Вячеслав. Твоя дочь выходит замуж.
- За тебя? - уточняет бесстрастно папа, словно в курсе плана своего партнёра.
- Да. - Карл роняет тяжёлое, словно отлитое из металла слово.
Отец держит долгую паузу
- Я против.