Мольтке уже показали ему свой штормовой подвал и буквально невероятную выставку в нем, но Этуотер решил подождать, пока ему по-настоящему захочется в туалет, чтобы увидеть, где происходило само творческое преображение. Ему казалось, что попросить показать ванную просто так, а затем осматривать ее у них на глазах, – неловко и некрасиво. На коленях у жены художника был какой-то предмет одежды или рулон из оранжевой ткани, куда она сложным образом втыкала булавки. Запас булавок для этой цели предоставляло большое яблоко из красного сукна на журнальном столике. Миссис Мольтке заполняла собой половину дивана-кровати и на этом не останавливалась. Так и чувствовалось, как нагреваются стены и шторы, пока дом окутывался вязким жаром. После продолжительного и некомфортного приступа какой-то афазии, иногда застававшей его врасплох из-за случайных обстоятельств, Этуотер смог вспомнить, что правильное название для такого яблока просто – игольница. Одной из причин дискомфорта было то, что деталь совершенно нерелевантна. Как и укол разлуки, ощущавшийся, как он отметил, всякий раз, когда ближайший вентилятор отворачивался от него. Но в целом настрой у журналиста был хорошим. Отчасти благодаря самим произведениям искусства. Но действовало и незыблемое и какое-то неуязвимое чувство от возвращения в родную местность по уважительным профессиональным причинам. Он сам не замечал, что интонация его речи уже изменилась.
Раз или два неловко скрестив и раскрестив ноги, Этуотер нашел удобную позу, переместив вес на левое бедро, чтобы мягкая качалка не двигалась, а правое бедро образовало стабильную поверхность для конспектирования. Чай со льдом, покрытый испариной конденсации, стоял на пластмассовом костере рядом с коробочкой кабельного конвертера на телевизоре. Особенно внимание Этуотера притягивали две репродукции в рамочках на стене над диваном-кроватью – изображения ретриверов в одном стиле, с человеческими глазами, облагороженные художником, каждый – с какой-то мертвой птицей в пасти.
– Думаю, я говорю за многих, когда говорю, что мне интересно знать, как вы это делаете, – сказал Этуотер. – Просто как все это работает.
Трехсекундная пауза, пока никто не двигался и не заговаривал, а жужжание вентиляторов ненадолго синхронизировалось, а потом снова разошлось.
– Я понимаю, что это деликатная тема, – сказал Этуотер.
Новая натянутая пауза, только чуть дольше, и затем миссис Мольтке сигнализировала художнику отвечать, стукнув его где-то у левой груди или плеча своей огромной рукой в ямочках, с мясистым шлепком. Жест был опытным и без настоящего чувства, и единственной зримой реакцией Мольтке после сурового крена направо, а затем возвращения в исходное положение, был поиск как можно более честного ответа.
– Я сам не знаю, – ответил художник.
Стенографический блокнот с переплетом сверху отчасти был нужен для эффекта, но еще у Скипа Этуотера с самого начала карьеры вошло в привычку пользоваться им на заданиях для записи деталей бэкграунда, и личная семиотика и шарм блокнота имели большое значение; Этуотеру с ним было комфортно. По профессиональному характеру Скип был журналистом старой школы, избегавшим техники. Но сегодня настала совсем другая журналистская эпоха, и в гостиной Мольтке на виду, на стопке недавних журналов на кофейном столике рядом с диваном-кроватью, лежал, активированный, и его маленький профессиональный диктофон. Иностранного производства, с очень чувствительным встроенным микрофоном, хотя при этом устройство просто пожирало батарейки ААА, а миниатюрные кассеты приходилось заказывать специально. Журналы БМГ тщательно следили за правомерностью всех действий, и штатному сотруднику «Стайла» перед тем, как его статью вообще наберут, приходилось сдавать все релевантные пометки и записи в юротдел, и это очередная причина, почему день закрытия номера был таким рискованным и напряженным и почему редакторскому штату и стажерам редко доставался целый выходной.