Эмбер Мольтке направляла Этуотера через мышиный лабиринт маленьких проселков и боковых дорог еще меньше, пока они не оказались на не более чем призраке колеи, продиравшейся через хлещущий строй роршаховских кустарников. Инструкции поступали преимущественно в виде легких движений головой и левой рукой – все, что она могла себе позволить в узах ремней безопасности, из-за которых ее тело покрылось в нескольких разных местах впадинами и складками. Лицо Этуотера уже стало одного цвета с его дождевиком, когда они достигли пункта назначения – какого-то просвета или тупика в листве, где, как объяснила Эмбер, на самом деле был край грубой мезы, выходящей на большую фабрику азотного фиксатора, чьи сложные и янтарные огоньки в ночи служили главной достопримечательностью всего округа. В данный момент видимой была только буря, обрабатывающая лобовое стекло «Кавалера», словно какая-то бешеная автомойка, но Этуотер все равно сказал миссис Мольтке, как ценит, что она уделила время на демонстрацию местного колорита. Он наблюдал, как она пытается выпутаться из системы безопасности своего сиденья. Фоновый шум был приблизительно эквивалентен шуму в кабине авиалайнера. В воздухе местности чувствовался легкий аммиачный привкус.
К этому времени Этуотер помогал Эмбер Мольтке сесть в машину уже три раза, а вылезти – два. Хотя технически она была толстой, казалась скорее просто огромной – выпирающей во всех трех измерениях. Как минимум на десять сантиметров выше журналиста, она умудрялась выглядеть одновременно высокой и приземистой. Ее высвобождение из ремня произвело эффект сродни воздушной подушке. Блокнот Этуотера уже хранил описание толщины миссис Мольтке как гладкой и твердой в отличие от рыхлой пухлости, колыхающегося аспекта или шлепающих шматов жира некоторых других жирных людей. Никакого целлюлита, никаких дрожащих, вислых или болтающихся частей – она была огромная и плотная, и белая, как младенец. Голову размером с колесо мотоцикла венчал массивный светлый паж, где кудри были толстыми и не совсем ровными, уходящими в завивающиеся снопы со сложной текстурой. В свете грозы она вся словно сияла; ее зонтик предназначался не для дождя. «Только стоит солнцу выглянуть – и я сгораю», – так объяснила Эмбер Скипу, пока художник/муж на подъездной дорожке выставил огромный полотняный цветок на длину руки, раскрыл и чуть наклонил над задней дверью машины.
Многие стажерки «Стайла» верхнего эшелона дважды в неделю собирались на рабочий обед в ресторане «Тутти Манджа» на Чамберс-стрит, чтобы обсудить проблемные вопросы и разрешить все намеченные редакторские и прочие дела, после чего каждая возвращалась к своему соответственному ментору и докладывала о требующих внимания моментах. Эта эффективная практика экономила кадровым работникам журнала немало времени и эмоциональной энергии. Многие стажерки на обедах в понедельник по традиции брали салат нисуаз, который здесь готовили умопомрачительно вкусно.
Они часто любили слепить вместе два стола у двери, чтобы курящие могли по очереди выскакивать на улицу и курить в тени полосатого навеса. И администрация шла навстречу, в плане совмещения столов. Это было интересное место для обслуживания или подслушивания. Стажерки «Стайла» все еще сохраняли напевные интонации и смутно возмущенные выражения подросткового возраста, резко контрастирующие с их выдающимся столовым этикетом и резкой, обрывистой манерой жестикуляции и речи, а также с тем, что элементы их костюмов почти всегда были членами одного цветового семейства – очень взрослая координация, придававшая каждому ансамблю формальный и деловой тон. По причинам, корни которых уходили в такую тьму веков, что они не могли даже об этих причинах гадать, большинство стажерок в «Стайле» традиционно выпускались из колледжей Семи сестер. Также за столом была стажерка – которая не отличалась красотой, зато отличалась чувством собственного достоинства, – работавшая с директором по дизайну в офисе руководства «Стайла» на 82 этаже. Две наименее консервативно одетые стажерки были старшими «очками» из сбора информации и всегда носили – если только день не выдался по-настоящему пасмурным, – темные очки, чтобы скрыть красные кольца от гогглов, которые оставались вокруг глаз после работы и долго не сходили. Также правда, что не меньше пяти стажерок на рабочем обеде 2 июля звали Лорел или Тара – впрочем, это не специально, с именем ничего не поделаешь.
Лорел Мандерли, предпочитавшая в бизнес-костюме очень мягкие и простые линии, носила черную юбку от «Армани» и ансамбль с жакетом, прозрачными чулками и объективно изумительной парой балеток от «Миу Миу», которую купила прошлым летом за бесценок на блошином рынке в Милане. Волосы торчали вверх, шиньон пронзила лаковая палочка. Эллен Бактриан днем по понедельникам часто ходила на уроки танцев, но здесь присутствовали четверо остальных старших стажерок младших редакторов – одна с квадратным обручальным кольцом такого размера и дороговизны, что она с ироничным видом поддерживала запястье, пока показывала его всему столу, чем вызвала в тот день в «Стайле» обмен язвительными внутренними и-мейлами.