Она лежала поздно ночью в лофте, с соседкой в креме «Килс» на первом этаже кровати. Сон был о маленьком доме – том самом, откуда-то знала она, с дробным адресом, принадлежавшем даме и ее мужу из сюжета Скипа Этуотера о волшебных какашках. Они все были внутри, в какой-то гостиной или комнате отдыха, сидели и либо ничего не делали, либо не делали ничего такого, что Лорел Мандерли узнала или запомнила. Жуткость сна была сродни страху, который иногда нападал на нее в летнем домике бабушки с дедушкой по материнской линии в Лайфорд-Кэй, где у одного конкретного чулана всякий раз, когда в комнате была Лорел, сами по себе распахивались дверцы. Осталось неясным, как мистер и миссис Мольтке выглядели, в чем были или что говорили, а в какой-то момент посреди комнаты стояла собака, но остались неясными и порода, и даже ее цвет. В сцене не было ничего особенно сюрреалистического или угрожающего. Скорее она казалась какой-то обобщенной, расплывчатой или ориентировочной, словно абстракцией или схемой. Единственным специфически странным моментом стало то, что в дом вели две передних двери, хотя одна из них – не спереди, но все равно передняя. Но один этот факт никак не мог объяснить ошеломляющее чувство ужаса, которое нахлынуло на сидящую там Лорел Мандерли. Предчувствие не просто опасности, а зла. Рядом пребывало наползающее, фоновое зло – впрочем, хотя и оно и пребывало, его не было конкретно в комнате. Как и вторая передняя дверь, оно каким-то образом одновременно и было, и не было. Ей не терпелось уйти, ей просто обязательно надо было оттуда уйти. Но когда она поднялась под предлогом вопроса, где здесь туалет, даже посреди вопроса она не выдержала ощущения зла и бросилась к двери в своих чулках, чтобы выбраться, но побежала не к передней двери, а к другой, хотя даже не знала, где та находится, но все-таки, видимо, знала, потому что вот она появилась, с декоративным и ужасно детальным металлическим скарабеем на ручке, и это ошеломляющее зло поджидало прямо за ней, за дверью, но почему-то даже охваченная страхом она тянулась к ручке, собиралась открыть дверь, представляла, как начинает открывать, – и тут проснулась. А потом почти то же самое приснилось ей на следующую ночь. И теперь она боялась, что если все повторится опять, то в этот раз она все-таки откроет переднюю дверь, которая не спереди… и страх перед этой вероятностью – единственное, что она может предъявить, когда пытается описать кошмар Сиобан и Таре на поезде с работы во вторник вечером, но просто невозможно передать, почему эта тема с двумя передними дверями такая устрашающая, если даже она сама не может этого рационально объяснить.
У Мольтке не было детей, но ванная в их доме находилась в конце узкого коридора, где восточную стену завесили фотографиями с детьми друзей и родственников Бринта и Эмбер, а также снимками самих Мольтке в юности. В результате присутствия в этом коридоре Этуотера, фотографа-фрилансера в гавайской рубашке, от которого крепко пахло кремом для волос, и интерниста из Ричмонда, Индиана, кого Эллен Бактриан нашла и пригласила лично, фотографии уже пришли в беспорядок, из-за чего висели под наклонными углами и обнажали частичные трещины и странные выступы на поверхности стены. Там был один довольно выдающийся снимок с Эмбер – по всей видимости, на свадьбе, сияющей в белой парче, с многоэтажным тортом в одной руке, к которому второй она подносила лопатку. А на фотографии с тем, кто на первый взгляд показался кем-то другим, был сам Мольтке в Младшей лиге – в форме и с алюминиевой битой, лет где-то девяти или десяти и в слишком большом шлеме. И так далее.
Новая прокатная машина Этуотера – подчеркнуто бюджетная «Киа», где даже ему было тесно, – стояла на подъездной дорожке Мольтке сразу перед «Линкольном Брогэмом» врача. Рабочий фургон Мольтке был припаркован на соседней дорожке дуплекса, что говорило о какой-то возможной договоренности с жильцом с другой стороны, о котором Этуотер, чувствовавший себя более чем измотанно, измученно и вдобавок нервно в присутствии миссис Мольтке, еще не справлялся. Жена художника категорически возражала против процедуры, которую, по ее словам, они вместе с мужем считали неприятной и унизительной, и теперь сидела в комнате для шитья по соседству с кухней, откуда время от времени соприкосновение ноги с педалью старой машинки сотрясало коридор, из-за чего фотографу-фрилансеру несколько раз пришлось поправлять осветительные стойки.