Интернист как будто застыл в позе человека, глядящего на часы. Фотограф, которого Этуотеру пришлось прождать в аэропорту округа Делавэр больше трех часов, сидел по-турецки в разбросанном оборудовании, ковыряя ворс ковра, как унылый ребенок. На его лоб «Брилкремом» – чей запах служил очередной ассоциацией из детства Скипа Этуотера – был приклеен очень четкий вихор, и Этуотер знал, что кремом для волос пахнет так сильно от нагрева под дуговыми лампами. Теперь левое колено журналиста ныло, как бы он ни распределял вес. Время от времени он дергал кулаком у бока, но без уверенности и воодушевления.
Перед приближением медленного фронта воздух в округе был чистым и сухим, небо – великим кобальтовым простором, а погода вторника – одновременно жаркой и почти по-осеннему свежей.
Дверь в ванную Мольтке – модель из оргалита на петлях, – была закрыта и заперта. С другой стороны доносился шум раковины и ванной, перемежаемый обрывками консервативного ток-шоу. Ее муж чрезвычайно щепетильно и трепетно относился к справлению потребностей, объясняла миссис Мольтке врачу и фотографу, – без сомнения, из-за некоторых надругательств, пережитых в детстве. Переговоры об условиях засвидетельствования проводились на кухне дома, и она выкладывала все прямо при сидящем рядом мистере Мольтке – когда Эмбер провозглашала о гигиенических привычках и детской травме мужа, Этуотер наблюдал за его руками, а не лицом. Сегодня на ней был огромный выцветший джинсовый комбинезон, и она как будто маячила на периферии зрения Этуотера, куда бы он ни посмотрел, прямо как небо на улице.
В один момент во время переговоров Этуотеру нужно было сходить в туалет, и он сходил и осмотрел его. Ему действительно было нужно; это не притворство. Унитаз Мольтке де-факто оказался в алькове, образованном раковиной и стеной с дверью. Здесь стоял утонченный запах плесени. Он видел, что стена за раковиной и унитазом – все та же несущая, которая шла вдоль коридора и гостиной и соединяла две половины дома. Этуотер предпочитал ванные комнаты, где все удобства находились чуть подальше от двери, ради приватности, но видел, что здесь единственный способ этого добиться – поместить на нынешнее место туалета душ, а учитывая нестандартные габариты душа, это невозможно. Трудно было представить, как Эмбер Мольтке пятится в узкую нишу и аккуратно опускается на белое овальное сиденье, чтобы облегчиться. Так как в восточной стене содержался еще и водопровод для всех трех элементов ванной, казалось логичным, что ванная на другой половине дуплекса примыкала к этой и что ее водопровод тоже находился внутри стены. На миг ничего, кроме врожденных приличий, не мешало Этуотеру прижаться ухом к стене рядом с медицинским шкафчиком и попробовать что-нибудь услышать. Как не позволил бы он себе и открыть медицинский шкафчик Мольтке или всерьез копаться на деревянных полках над вешалкой для полотенец.
Сам туалет был универсальным американским стандартом, с белизной всего на полтона ярче стен и кафеля. Единственными примечательными деталями оказались какая-то большая трещина на левой стороне немягкой сидушки и довольно ленивая вода при смыве. Сам туалет и область пола вокруг него казались очень чистыми. Еще Этуотер был из тех, кто всегда опускает сидушку, когда заканчивает.
Судя по всему, мозговой трест Эллен Бактриан решил не давать художнику на выбор шорт-лист конкретных работ или типов произведений. Первоначальной идеей, которую Лорел Мандерли поручили передать Этуотеру, было отправить и врача, и фотографа к Бринту Мольтке, пока он творит какое угодно его кишечнику произведение. Предсказуемо, Эмбер объявила это совершенно недопустимым. Тогда предложенным компромиссом стало присутствие одного только врача (чего на сам деле и хотели с самого начала – «Стайлу» ни к чему фотографии in medias). Однако миссис Мольтке забраковала и этот вариант – Бринт никогда не творил в обществе другого человека. Он – итерировала Эмбер еще раз – неисправимо стеснительный человек.
Во время тех мест ее презентации, которые он уже слышал, журналист отмечал стенографией Грегга, что кухня в доме застелена ковром и декорирована в плане стен, стоек и шкафчиков в зелено-бордовой цветовой схеме, что миссис Эмбер Мольтке почти наверняка когда-то играла в школьном или общественном театре и что широкая пластмассовая чашка, откуда художник время от времени отпивал кофе, была крышкой термоса, причем самого термоса в наличии не наблюдалось. Из этих наблюдений только второе имело какое-то отношение к статье, которая в итоге выйдет в последнем номере журнала «Стайл».