Особенно Эллен Бактриан впечатлило изначальное предложение Лорел Мандерли, чтобы Скип взял портативный факс в каком-нибудь «Серкит-Сити» или «Уолмарте» по пути из Манси с фотографом – для чьего оборудования сиденья в субкомпактной машине пришлось сдвинуть вперед до упора и который не только курил в машине для некурящих, но еще и отличался привычкой, когда после курения разбирал каждый сигаретный окурок и аккуратно отправлял остатки в карман гавайской рубашки, – и чтобы затем устройство подключили к кухонному телефону Мольтке, где имелся нужный выход и можно было без проблем переключаться с телефона на факс и обратно. Это позволяло врачу, чей пост в переговорах наконец определили перед самой дверью ванной, получить свежее произведение («с пылу с жару», как выразился автограф, после чего круг палечной мудры Мольтке всего на миг дрогнул и исказился), немедленно провести полевые испытания и отправить выводы прямиком Лорел Мандерли, с подписью и тем же медицинским номером, что требуется на некоторых рецептах.
– Поймите, что «Стайлу» понадобится какое-то подтверждение, – говорил Этуотер. Это было в разгар эрзац-переговоров на кухне Мольтке. Он решил не напоминать Эмбер, что эта тема уже обсуждалась два дня назад в увязшем «Кавалере». – Это не вопрос доверия журнала. Просто некоторые читатели, очевидно, отнесутся скептично. «Стайл» не может себе позволить показаться легковерным простачком даже доле своих читателей, – на кухне он не упомянул о стремлении БМГ отличаться от таблоидов, хотя и сказал: – Они не могут себе позволить, чтобы статья показалась сюжетом таблоида.
И Эмбер Мольтке, и фотограф ели дольки кофейного торта национального бренда, который, судя по всему, можно было разогреть в микроволновке без опасений, что он размокнет или отсыреет. Ее работа вилкой казалась умелой и деликатной, а лицо – шириной с два скиповых лица, каким-то образом поставленных бок о бок.
– Может, тогда нам и обратиться к таблоиду, – ответила она с прохладцей.
Этуотер сказал:
– Ну, если вы решите обратиться к ним, тогда да, вопрос доверия снимается. Сюжет вставят между фруктовой диетой Дельты Берк и репортажем о профиле Элвиса на снимке Нептуна. Но никакой другой орган не подхватит сюжет и не разовьет. Таблоидные статьи не попадают в мейнстрим, – он добавил: – Я понимаю, для вас с Бринтом это деликатный баланс приватности и публичности. Вам, очевидно, придется самим принять решение.
Позже, ожидая в узком и пахучем коридоре, Этуотер отметил себе в Грегге, что в какой-то момент они с Эмбер прекратили даже притворяться, что художник участвует в фарсовом споре. И что на самом деле чувство от больного колена было следующим: недостойным.
– Или вот еще, – сказала Лорел Мандерли. Она стояла рядом с факсом без лотка, а стажерка из редотдела, поведавшая на вчерашнем рабочем обеде зарисовку об интракунилингвальном метеоризме, сидела за столом другого штатника ЧП в паре метров. Сегодня эта стажерка, – которую тоже звали Лорел и которая была особенно близкой подругой и протеже Эллен Бактриан, – пришла в юбке от «Готье» и безрукавной водолазке из очень мягкого пепельно-серого кашемира.
– Твоя собственная слюна, – сказала Лорел Мандерли. – Ты ее все время глотаешь. И что, она противная? Нет. Но теперь представь, как постепенно наполняешь собственной слюной какой-нибудь стакан для сока, а потом пьешь залпом.
– Очень противно, – призналась стажерка.
– Но почему? Когда она во рту – не гадко, но стоит ей оказаться вне рта, когда ты хочешь ее вернуть обратно, – сразу гадко.
– Думаешь, с какашками примерно то же самое?
– Не знаю. Вряд ли. Кажется, о какашках мы, скорее, вообще не думаем, пока они внутри. В каком-то смысле какашка становится какашкой только после испражнения. До того она, скорее, часть тебя, как органы.
– Или, может, точно так же мы не думаем о наших органах, нашей печени и кишках. Они внутри всех нас…
– Они и есть мы. Как жить без кишок?
– Но видеть их все равно не захочется. Если мы их видим, они автоматически противные.
Лорел Мандерли без конца трогала одну сторону носа, которая казалась голой и какой-то жутко гладкой. Еще у нее тошнотворно болела голова – так, когда больно двигать глазами, и каждый раз, когда она двигала глазами, то как будто чувствовала сложную мускулатуру, соединяющую глазные яблоки с мозгом, от чего мутило еще больше.
– Но частично нам не нравится их видеть потому, что если они видимы, то явно что-то не так, это говорит о каком-то отверстии или ране, – сказала она.