ым волосам у загорелой шеи – моложе и более высокого социального или экономического положения, нежели второй пассажир – опять же, производивший впечатление человека с неким слуховым или, возможно, когнитивным дефектом. Структурно эта сцена, судя по всему, служит одновременно и кульминацией протазиса, и, так сказать, катализатором завязки повествования, поскольку именно в этот момент нам сообщается, что оригинальный экземплум здесь делится или ветвится по меньшей мере на три главные эпитазические вариации. Все три версии упоминают, что зловредный шаман выслушивает страхи и мольбы от совета граждан высшей касты деревни _______, а затем осуществляет продолжительный и весьма изощренный пантеистический ритуал, во время которого варит ямс в особом церемониальном черепе и читает будущее по поднимающемуся пару – в том же духе, как некоторые другие примитивные культуры читают будущее по кофейной гуще или внутренностям птицы, дабы предвестить и обосновать определенный курс действий. Далее в одной вариации эпитазиса шаман – чьи глаза в рассказе называются буквально красными точно так же, как зрачки некоторых современных представителей альбиносов могут казаться рдяными или алыми, – судя по всему, употребляет внутрь некое пигментирующее снадобье или обмазывается темной глиной, маскируется плащом и пышной раввинской бородой и кудесническим образом телесно перемещается через весь регион в ту деревню-выскочку, где внедряется в долгую очередь селян с их соответственными вопросами к ребенку на помосте, и по скором прибытии к началу очереди вороненый шаман дарует ребенку подношение в виде некоего таинственного плода-мутанта хлебного дерева со странным новообразованием в виде выдающегося нароста: тот напоминает глиф из нового грубого алфавита деревни, обозначающий «рост», «плодородие», «мудрость» или «судьба» (письменный язык деревни все еще не очень развитой или разнородный), на боку плода, а затем вместо того, чтобы задать вопрос вслух и в полный голос, всенародно, что в этих лунных ритуалах вопросов и ответов уже постепенно эволюционировало в целый обычай, зловещий шаман – в мантии из шкуры ягуара и с развевающейся раздвоенной бородой – взамен придвигается и что-то произносит шепотом ребенку на маленькое ушко – у туземцев этого региона, судя по всему, очень маленькие и близко посаженные уши, примерно как у аборигенов из других областей третьего мира развились расово специфичные веки, цвет кожи и тому подобное, – нашептывает некий вопрос, совершенно неслышимый остальным в очереди, но, по всей видимости, возымевший сильнейший эффект на ребенка, поскольку сразу после того, как шаман-танатофил удаляется и растворяется в дождевом лесу, ребенок на помосте закрывает глаза и на целые недели или даже, согласно одной из подверсий вариации, месяцы удаляется вглубь себя в некоем медитативно-кататоническом состоянии, категорически отказываясь отвечать на всяческие вопросы, реагировать или даже замечать присутствие остальных селян; и, судя по всему, существуют дальнейшие под– и подподверсии вариации всех мастей, уделяющие немалую часть повествовательного времени различным спекуляциям и гипотезам, что же именно шаман-инкогнито господствующей деревни _______ прошептал ребенку, хотя все теории подверсий, по всей видимости, сходятся в том, что прозвучавшее облекалось в стандартную грамматическую форму вопроса, а не какого-либо декларативного заявления, апофегмы или стихотворного гипнотизирующего заклинания. Во второй из трех главных вариаций эпитазиса шаман-автократ, по всей видимости, нимало не маскируется и не внедряется, но собирает всех граждан высшей касты могущественной деревни _______, а также когорту прислужников, носильщиков паланкина, холуев, белоликую службу охраны и специализированные антиягуарские отряды и отправляется с сим контингентом ан масс чрез дождевой лес в педократическую деревню для полномасштабного Государственного визита или Дипломатического саммита, и в этой версии эпитазические козни обязаны не вопросам шепчущего шамана – поскольку, судя по всему, весь Саммит состоит лишь из бесконечных круговых расшаркиваний и ритуальных тропов, которые обязательно влекут за собой междеревенские государственные визиты в этом регионе дождевого леса, – но какому-то зелью или заклинанию, наложенному на плод-мутант с глифом-наростом, представленный в папильотках из декоративного пергамента восседающему ребенку шаманом в качестве одного из несметных продиктованных обычаем церемониальных даров и знаков уважения государственного визита, каковое зелье или заклинание понеже подвизает ребенка на помосте сомкнуть глаза и войти в оное онейрически-кататоническое мистическое состояние наподобие процесса компилирования в мейнфрейме, и несколько лунных циклов он категорически отказывается отвечать или замечать вопросы селян. Тогда как в третьей – последней и несколько более пассивно модернистской вариации эпитазиса, – нет, судя по всему, ни маскировки, ни Государственного визита, ни психоактивного плода хлебного дерева; в третьей версии коварный ангакук лишь заглядывает в испарения ямса, производит изощренные некромантские расчеты и наконец велит просителям из высшей касты деревни _______ не тревожиться, что на деле нет нужды в каких-либо действиях, что истинную угрозу уберребенок представляет не для них или брутальной гегемонии деревни _______ над регионом, поскольку ребенок в этот момент вот-вот достигнет синедрического эквивалента одиннадцати лет, а эта дата, по всей видимости, является бар-мицвой палеолитического третьего мира, или, так сказать, возрастом взросления; и, сулит шаман-альбинос делегации, любой столь противоестественно одаренный и исключительный ребенок все же растет, развивается и учится в геометрической прогрессии, и неизбежно приближается в своем просвещении к сверхъестественному достижению энтелехии, и что – это все еще продолжает шаман, чья роль в третьей главной вариации эпитазиса почти целиком вещая, – и что, как ни иронично, сами вопросы, которые задают ребенку его все более современные и умудренные односельчане, поспособствуют дальнейшей эволюции вундеркинда к столь сверхъестественно просвещенной форме, что это в итоге и послужит к гибели деревни-выскочки, и потому шаман велит своим верноподданным из высшей касты не тревожиться, поскольку уже не за горами пора, когда педократические селяне вернутся к охоте, собирательству, поклонению Богам Ямса и пачканью набедренных повязок от страха при виде этиолированных полков, вернутся со своей ежегодной податью из ямса и шкур к деревне-гегемону _______, как было испокон веков, и так далее и тому подобное; как и следовало ожидать, в этой более мрачной и несколько осовремененной третьей версии эпитазиса – где злокозненный шаман нарративно низведен от фигуры перипатетического антагониста ко всего лишь каналу для экспозиции или прелюдии, предвосхищая функцию оракулов, колдунов, эллинских хоров, гэльских коронахов, плавтовских прологов, сенековских разъяснений и многословных викторианских рассказчиков в различных поздних экземплумах цикла, – но, однако же, в следующей сцене вариации, как и следовало ожидать, ровно в синедрический момент палеолитического эквивалента одиннадцатого дня рождения ребенок на центральном помосте спонтанно впадает в то же птозное аутистско-мистическое удаление в себя, как и в более традиционных структурно вариациях, – впрочем, со слов весьма аналитического молодого человека на борту, здесь также бытуют некоторые даже еще менее традиционные подверсии третьей главной вариации, где вовсе не затрагиваются регионально господствующая деревня, шаман или черепная обеа, но якобы здесь молодая и экстраординарно миловидная дочь селянина из высшей касты, который только что скончался после продолжительной сцены на смертной циновке, придвигается – здесь имеется в виду, что придвигается его созревшая дочь, – и нашептывает на ухо ребенку таинственный вопрос – coup de vieux