Почувствовав на себе следы чужого присутствия, Левиафан ещё раз сменил облик, а затем решил спрятаться там, где ни ангелы-снобы, ни объятые гордыней демоны не будут его искать – в приюте равнодушия и жестокости, в забвении, среди обречённых.
Тут Левиафан и хотел позабыть про свои обещания, про свои клятвы, про свою силу, но на деле он просто забыл умереть. Как и другие демоны, объятый гордыней, Левиафан был невнимателен к тому, как живут люди.
Так его и нашли.
–Они придут за тобой. Лучше пойдём с нами. Люцифер тебе всё простит, – убеждал Азазель, справившись с собой. – Он даст тебе всё.
–Он не даст мне покоя. Я его обрёл и забыл всё, чем жил, – Левиафан понимал, что значит его отказ. – Иди, Азазель, и извинись за меня перед ним…
Знал, что значит, и всё же отказывался.
–Как знаешь! – Азазель круто повернулся на каблуках и без всякой оглядки пошёл прочь.
Для демона слабого это место кишело соблазнами. Здесь легко можно было выменять десяток душ на какие-нибудь мелочи вроде свободы. Но Азазель слабым не принадлежал. Он принадлежал к преданным, а это означало, что он пришёл сюда не торговаться, а выполнять приказ. Приказ он выполнил и спешил с результатом.
–Коллега! – радостный голос доктора Миллера встретил его в кабинете надзирателя, – вы видели его? Правда же – чудо?
–Какое там чудо? – огрызнулся Азазель. – Обыкновенная морская корова!
И не давая шанса доктору Миллеру прийти в себя, вышел прочь, на свободу, которая так и осталась ему чужой.
***
–Я уговаривал его, клянусь тьмой! – на всякий случай повторил Азазель. Молчание Люцифера ему не нравилось. – Сказал, что за ним явятся ангелы, что ты даруешь ему прощение, что…
–Его выбор, – остановил слова Азазеля Люцифер. Остановил вроде бы мягко, не повышая голоса, но Азазеля всё равно встряхнуло.
–Я уговаривал…– неуверенно повторил Азазель. Ещё недавно Люцифер убеждал его, что это очень важно – привлечь Левиафана на свою сторону, что нужно отыскать его –мятежного, явленного хаосом, и обещать ему что угодно. А теперь – равнодушие.
–Отказ – это тоже ответ, – заметил Люцифер. – Я благодарен, что ты его всё-таки нашёл. Вельзевул не смог. Или не захотел суметь.
Губы Люцифера тронула едва заметная улыбка. Кому-то со стороны могло показаться, что Люциферу забавно говорить об этом, и провал Вельзевула (или предательство) – это только проделка. Но Азазель хорошо знал Люцифера и понял: Вельзевулу лучше прямо сейчас надо думать о спасении перед вечностью. Очень долго Люцифер будет выжидать, но совершенно точно настигнет однажды неудачливого своего прислужника.
Он дождётся дня, когда Вельзевул почувствует себя в безопасности и обрушит его. Просто потому что может. А ещё потому что нельзя ошибаться. И если тебе нужно найти Левиафана – ищи Левиафана.
–Ну что ж, тот, кто нам мешает, тот нам и поможет, –Люцифер произнёс это спокойно. Как будто бы ждал, что придётся ему произносить эти слова.
Азазель приподнялся на месте. Он пока не понимал.
–Ангелы казнят его в назидание, – ответил Люцифер на молчание Азазеля. – А мы потребуем мести и выдачи убийц.
–А если не казнят? – рискнул предположить Азазель. – Они же понимают, что если они нашли Левиафана, то мы-то… это провокация.
Люцифер взглянул в лицо Азазелю и его губы чуть-чуть дрогнули в полуулыбке. Азазель понял: участь его решена.
***
«Оставьте меня, оставьте меня! Светом клянусь и тьмой клянусь – я всё забыл!» – Левиафан, в мире людей известный как 24/601 лежал без сна. Он многое бы отдал, чтобы наступил вечный лёгкий сон, но никто не даровал ему его. Он знал, что если попытается умереть по-людски – попадёт в руки Люциферу. Если останется – его убьют, и неважно – те или эти…
Левиафан не видел выхода. Вернее, был выход уйти в Ничто, но такое не нравилось самому Левиафану. Он хотел жить. Жить. А не стать ничем. Жить, а не творить хаос, из которого был рождён. Жить, просто жить, и дышать, и неважно, что воздух сырой и мерзкий, что плесень пожирает углы камеры – это настоящий рай Левиафану, это место, где он забыл кто он есть.
–Ну что, милейший? – голос доктора Миллера заставил Левиафана открыть глаза. Сна не было, но в этой тюрьме свет никогда не гасили и от этого глаза уставали. За счастье было сомкнуть глаза и ничего не увидеть в образовавшейся тьме.