Мой дух стоял посреди камеры, рядом с неподвижным, мною ж, но, в отличие от физического тела мог вполне свободно перемещаться.
Чтобы убедится в этом, я сделал шаг в сторону сокамерника и взмахнул рукой перед его лицом. На что Шмель совершенно никак не отреагировал, продолжая с аппетитом уплетать принесенный кумом ужин. Попытка отнять у него кусок хлеба не удалась. Моя прозрачная рука прошла через него насквозь. Зато, когда я прикоснулся к его голове, уходник обеспокоено оглянулся. Видимо, что-то почувствовал.
Гм… Интересно девки пляшут…
Пользуясь неожиданно приобретенной возможностью, я подлетел ближе к своему телу.
М-да… Действительно, повезло, что я потерял чувствительность. Тело молодого мужчины, к слову, кажущееся совершенно незнакомым, выглядело как кусок мяса, которое долго терзала свора голодных псов. На правой ноге даже сломанная кость торчала наружу… С одного взгляда понятно — не жилец. Какая к дьяволу казнь? Если он, то есть, я до утра доживет — будет настоящим чудом. Парень на ладан дышит…
И то ли мне его (себя) так жалко стало, то ли по какой иной причине, но я потянулся к перелому и провел над ним призрачной ладонью. То что произошло дальше, вообще в голове не укладывалось. Хотя, после отделения духа от тела, можно ничему не удивляться.
Между моей ладонью (духовной) и ногой (материальной) возникло едва заметное свечение и ощущение тепла. А потом — сломанная кость встала на место, а края рваной раны сошлись, оставляя лишь ровный шрам.
Офигеть! Это я сделал? Но как? Магия? Или я банально лежу без сознания, и все это горячечный бред? От неожиданности и переизбытка чувств, я неловко дернулся, и понял, что оторвался от пола и поднимаюсь вверх. И прежде чем попытался остановить полет, ощутил, как моя голова пробивает потолок, а я продолжаю подниматься.
На какой-то миг стало совершенно темно. Видимо, на то время, пока глаза находились на уровне перекрытия. А потом стало светло…
Вообще-то, свет от единственной свечи, стоящей на столе, трудно назвать ярким. Но, в сравнении с тьмой камеры, я словно оказался на улице в ясный, солнечный день.
Небольшая комната, немногим больше камеры. Стол… две скамьи-лежанки. На одной лежит лицом к стене мужчина в кожаном кафтане, домотканых штанах и сапогах с коротким голенищем. Похоже, спит… На противоположной скамье расположилось двое таких же. В том смысле, что одинаково одетых. Только, в отличие от спящего, подпоясанные мечами. Стража? Вполне… С учетом того, что внизу тюрьма — это может быть тюремная кордегардия. А эти трое — дежурная смена тюремщиков.
— Как думаешь, Клещ, — произнес в это время один из бдящих. Видимо, в продолжение разговора. — Сотник долго продержится?
— Вряд ли… Ты же видел, каким его принесли. Живого места не было. Странно, что до сих пор жив…
— Лекарь князя влил в него какое-то снадобье…
— А-а… Ну, если не пожалел настойки саблелиста… тогда понятно… Пару дней еще протянет. Но, тогда, другое не понятно. Какой смысл в казни? Ведь он ровно бревно будет. Доводилось испытать… Помнишь, когда наш десяток на медведюка нарвался? Меня тварь тогда сильно потрепала. И, чтоб живим до замка довести, мне десятник дал той настойки. Так вот, я трое суток вообще ничего не чувствовал… Даже глазами едва ворочал.
— Не нашего ума дело… — пожал плечами второй. — Его светлости лучше знать: кого казнить, а кого миловать. И за что.
— Это да… Вот бы еще…
Дальнейший разговор остался для тайной, поскольку мой дух по-прежнему продолжал подниматься. И как раз на этом месте голова нырнула в очередное перекрытие между этажами.
Несколько секунд привычной тьмы, в которой мелькнуло что-то мелкое… скорее всего — мышь. А потом я стал подниматься над полом уже совсем другого помещения. Более просторного, богатого и гораздо лучше освещенного. Тут на свечах не экономили. Только на столе стоял трехрожковый шандал. А кроме него вдоль стен кабинета… а судя по обстановке — это был именно он… расставлены еще несколько подсвечников.
Массивный стол стоял под окном, задернутым тяжелой гардиной. За столом — седой, сильно пожилой мужчина в богатых одеждах. Не сгорбленный годами, а все еще осанистый. Видно, что здесь он далеко не последний человек. А, может, и хозяин. В руке мужчины небольшой серебряный кубок, в который он время от времени макает губы, слушая собеседника.