— Так лучше?
— Пока не знаю…
Я попытался открыть глаза и, пусть не сразу, получилось. Особой разницы, не было. Все та же кромешная тьма… правда, теперь наполненная размытыми, серыми пятнами. Одно — совсем крошечное, дальше. И более крупное — почти рядом.
Окно и сокамерник — всплыла догадка.
— Спасибо… почти ничего не вижу… но по крайней мере, не ослеп.
— Боюсь, это не надолго… — сочувственно произнес шепелявый. — У его сиятельства всякая казнь начинается с ослепления. Ну, та вы это не хуже меня знаете.
Опять этот князь. И я — рядом. Черт! Хоть убейте, никаких ассоциаций. Вообще… Да и само слово «князь» кажется чем-то архаичным. Как компьютер… Хотя, нет. Последнее вообще из какой-то седой древности.
Не о том думаешь, Макс. Соберись!
Как я себя назвал? Макс? Это мое имя, или производное от Максимилиан, которое я уже принял, как собственное? Не суть… Как-то же надо себя обозначить. Даже мысленно. Так что пусть будет… по крайней мере до тех пор, пока не вспомню настоящее. А сейчас есть более насущные вопросы.
— Прошу прощения, а вы кто? А то как-то неудобно. Вы меня знаете, а я — не имею чести…
— Так не велика честь то… Где ваша милость, а где какой-то уходник? — хмыкнул шепелявый.
— В данном случае, если верить вашим же словам мы оба в камере смертников. Соответственно, нет смысла мериться чинами и родословной.
— Хм… Так-то оно верно, конечно. Иван Шмель я. Уходник… Только, ваша милость, все равно мне не выкайте. Не приучен…
— Тогда и ты мне…
— Как можно?! Кто я — перекати-поле без кола и двора, и ваша милость…
— Не начинай… Еще раз о камере напомнить?
— Дык, и хотел бы забыть — не выходит, — вздохнул Шмель и демонстративно загремел цепью на кандалах. — Но и вежество тоже забывать не стоит. Оно ведь по-разному бывает. Сегодня судьба к вам неблагосклонна, и нас как бы сравняла… А завтра, остынет князь, поймет, что вы живой ему куда важнее… и передумает казнить. А там, глядишь, вы снова в седле…
— Сказочник ты, Шмель.
— Есть маленько… — согласился сокамерник. — Мои товарищи так и говорили: язык, что помело. Через него и здесь оказался. И ведь клялся молчать, а не удержался. Брякнул, где не следует и…
Похоже уходник собирался пересказать свою историю, но я еще не был готов к этому. С собственными проблемами хоть как-то бы разобраться.
— Скажи, Шмель… а почему я совершенно не чувствую свое тело?
— И слава Всевышнему… — перекрестился тот. — Только поэтому вы так спокойно лежите и разговариваете, а не воете от боли. Не хотелось бы говорить, но отделали вас, ваша милость, изрядно. Живого места нет… Кости наружу не торчат, но без переломов не обошлось точно. У ж в чем-чем, а в этом каждый уходник разумение имеет. Довелось насмотреться…
Я хотел задать очередной вопрос, но в это время раздались тяжелые шаги, а потом, заскрипела отворяющаяся дверь, и камера осветилась пламенем факела.
Факел качнулся влево-вправо, так чтобы стоящий на пороге мог оглядеть дальние углы, а потом в камеру вошел грузный мужик, в стеганой куртке, покачивая небольшим деревяным ведром в другой руке.
— Не подох еще? — проворчал, глядя на меня, и поставил ведро на пол. — Держи пайку, Шмель… И послушай доброго совета… Теперь ты нужен еще больше. Так что, на днях, князь точно захочет поговорить. А ты уж не дури… Соглашайся. По крайней мере, жив останешься. А что будет дальше, одному Господу ведомо. В Диком поле ты как дома, не пропадешь…
— Спасибо за совет, Тимофей. Я подумаю…
— Подумай… Жизнь она ведь один раз дадена. Подумай… И этого не корми… Все равно завтра на плаху… Ослабнет — быстрее отмучится. А тебе силы пригодятся. Если за ум возьмешься.
— Я тебя услышал, кум…
— Вот и ладно… Надеюсь, что и понял…
Мужик еще раз, видимо, по привычке, осветил углы камеры и вышел, затворяя за собой дверь. Какое-то время еще были слышны отдаляющиеся шаги, а потом снова навалилась тишина. Какая бывает только в подземелье. Изредка нарушаемая паденьем капель собирающейся на потолке влаги.
Глава 5
— Кум? Серьёзно?
— Да… А что в этом странного?