Немедленно встань и отойди подальше! Если он не сделает этого, значит, утонет, растворится в океане неиспытанных доселе чувств, покорно примет все, что она предлагает, а тогда уже вряд ли остановится. И больше никогда не сумеет ее покинуть.
Томас приподнялся на локтях и позволил себе в последний раз провести ладонью по гладкой коже. Его плоть мгновенно отвердела, но рисковать Томас не мог. Хлоя выгнулась, безмолвно умоляя его не уходить.
Не в силах бросить еще один взгляд на то, чем не позволял себе завладеть, Томас резко встал, отвернулся, бросил Хлое свою рубашку и, намереваясь закрыться в своей спальне до утра, шагнул к порогу. Но какая-то часть души – слабая и безвольная – вынудила его оглянуться.
Хлоя лежала на прежнем месте, едва прикрывшись рубашкой. Огромные глаза встревоженно наблюдали за ним, пальцы теребили мягкую ткань. Томас почувствовал, что не владеет собой. Он хотел ее снова. Немедленно. Однако он не может себе этого позволить, особенно сейчас, когда и так уже лишился даже подобия самообладания. И это сделала с ним Хлоя. Обнажила его душу.
Но она предназначена тебе. Взгляни на нее. Она твоя.
Могла принадлежать ему. Но он собственными руками уничтожил всякую надежду на это, когда замыслил разрушить все, что было ей дорого.
Томас решительно повернулся и вышел. Хлоя молча смотрела ему вслед, прижимая к груди рубашку. Она пахла Томасом, и Хлоя натянула ее, глубоко вдыхая знакомый запах. Где-то в глубине дома щелкнул обогреватель.
Томас. Даже сейчас, взбешенный и растерянный, он заботится о ней. И Хлоя уцепилась за эту мысль, как за что-то бесконечно дорогое: ведь скоро, а это вполне возможно, ей нечего будет вспоминать.
– Мяу.
Хлоя улыбнулась и потянулась к котенку, который с величественным видом вошел в комнату. Гарольдина росла не по дням, а по часам.
– Томас не обижает тебя, детка?
Гарольдина, заурчав, потерлась головой о подбородок Хлои. Оставалось надеяться, что это означало «нет», и вполне возможно, так оно и есть. Пусть Томас злился на нее за то, что оставила ему кошку, но он никогда не бросит на произвол судьбы несчастное животное. В свое время Томас лучше других знал, что такое нужда и голод.
Возможно, он имел право сердиться на Хлою за то, что она хитростью навязала ему кошку. Но Хлоя просто не представляла, как еще показать Томасу, что тот способен любить и ценить любовь других, пусть это даже и животное.
Собственно говоря, это Хлоя должна быть вне себя. Он ведь так и не объяснил, почему скупает недвижимость. Но сейчас она просто не в состоянии на него злиться. Слишком глубоки ее чувства к нему. Теперь сомнений не осталось: Хлоя влюблена в мрачного, опасного, готового на все Томаса Магу аира.
Гарольдина вскарабкалась на кожаный диван и свернулась клубочком. Глаза ее закрылись. Хлоя почему-то немного позавидовала кошке, быстро и легко прижившейся в доме, где она сама очень хотела бы остаться.
Она села, обхватила себя руками и грустно улыбнулась. Да, на первый взгляд дела ее, кажется, хуже некуда. Томас оставил ее без единого слова утешения, без прощального поцелуя. Но на душе по-прежнему было тепло, потому что, как бы он ни сопротивлялся, она успела отвоевать место в его душе. И Томас тоже это понимает. То, что сейчас произошло, было полным соитием не только тел, но и душ, а такое случается раз в жизни. Томас не мог этого не почувствовать.
За секунду до того, как Томас снова вне себя от ярости вылетел из комнаты, она заметила страх в его глазах. Только на этот раз его гнев был направлен на нее. Хлоя заставила растеряться несгибаемого Томаса Магуайра. До конца жизни она будет лелеять воспоминание о том моменте, когда он вошел в нее. Когда, забыв обо всем на свете, раскрылся перед ней, доверился, нежно шептал ее имя.
– Хлоя!
Она едва не подпрыгнула от неожиданности. На пороге стоял Томас.
– Здесь холодно, – пробормотал он странным, неуверенным голосом.
Хлоя чуть пошевелилась, и его взгляд упал на то место, где полы рубашки чуть расходились. – Я…
Он осекся, сглотнул застрявший в горле ком и протянул ей сильную теплую руку, чтобы помочь подняться, стараясь, однако, сохранять безопасную дистанцию.
Видя, что Хлоя не пытается прикрыться, Томас стиснул зубы и застегнул верхнюю пуговицу рубашки. При этом он случайно коснулся кончиками пальцев ее теплой кожи, и оба вздрогнули. Томас замялся, очевидно, напрасно надеясь, что остальные пуговицы Хлоя застегнет сама, но потом вздохнул и принялся за работу. С каждой пуговицей губы его сжимались сильнее, а ноги Хлои все больше слабели.
Она пьянела от его прикосновений.