— Ой, фертель такой, не простой! Имя свое не назвал, сказал для Татьяны Сергеевны.
Интересно, сначала я подумала на Гордея, вот только описание Эдуарда Павловича смущает.
Ладно, открою конверт дома, не хочу смущать дедулю.
— Еще раз спасибо, отличного вам вечера! — нажимаю кнопку лифта и перебираю конверт.
Бумага или картон, такой приятный на ощупь, а бант, обожаю широкие бантики.
Кухня. Нож скользит по конверту, будто разрезаю тайну.
Бумага пахнет сандалом и... опасностью.
«Не думай, что я легкомысленный...
Когда я смотрю на тебя — ты всегда была обезбашенной.
Твоя присядка за кустами... любая бы послала меня.
А ты...
Через десять минут буду внизу.
Я тоже умею удивлять.»
Гордей.
Телефон вибрирует.
Незнакомый номер:
«Ты уже прочитала. Выходи.»
Губы сами растягиваются в улыбке.
Игра начинается.
Глава 26.Тата
Усмехаюсь, прикрывая рот ладонью, но смех прорывается сквозь пальцы — истеричный, звонкий. Просчитал всё. Даже Эдуарда Павловича завербовал, дедуля то актер.
Бросаю конверт на комод и ныряю в гардеробную.
Брюки с высокой посадкой облегают бедра, как вторая кожа. Шелковая блуза с глубоким вырезом скользит по плечам — пусть видит, что у меня тоже есть козыри. Туфли-лодочкина каблуке, тонком, как лезвие, — мой фирменный штрих.
Конверт цепляю пальцами в последний момент — на всякий случай.
Я даже минуты не подумала, а просто согласилась с его условиями, возможно он меня разочарует и я перестану думать о нем и видеться тем более…
Подъезд пуст. Эдуард Павлович исчез — трусишка.
Улица встречает меня порывом ветра. И...
Гордей.
Оперся на капот черного BMW, рубашка белоснежная, развевается на ветру, обнажая полоску загорелой кожи у пояса. Брюки, черные, идеально сидят на узких бедрах.
Но главное — лицо.
Скулы, будто выточенные резцом. Губы — чуть полноватые, насмешливые. Волосы — темные, в беспорядке от ветра, будто он только что вышел из постели... Моей.
Он не мажор из дешевых сериалов. Не холодный слиток золота. Он — огонь. Живой, опасный, смеющийся над правилами.
— Привет, — его голос грубый, с хрипотцей, будто он только что проснулся... Или не спал вовсе.
Я замираю. Не смеюсь уже.
— Ты оказывается массовик-затейник, Гордей.
Он шагает ко мне, не торопясь, будто дает время сбежать.
— С такой девушкой, как ты, разве можно по-другому?
***
Всю дорогу я выпытывала у Гордея, куда мы едем.
— Ну скажи хоть намеком! — дотронулась до его руки, но он лишь усмехнулся, не отводя взгляда от дороги.
— Терпение, принцесса. Скоро всё узнаешь.
Крепкий орешек, ничего не скажешь. Но когда мы свернули к набережной, сердце ёкнуло — здесь, в старинном здании с высокими окнами, сейчас проходит выставка Олега Гуди.
Фотографии Гуди — это не просто снимки, а застывшие истории. Черно-белые портреты с глубокими тенями, пейзажи, где каждый кадр дышит тоской или безудержной радостью, уличные зарисовки, полные жизни. А рядом — несколько картин Барбары Левкович, его жены. Её работы, яркие и экспрессивные, будто вспышки цвета среди монохромных фотографий, создавали потрясающий контраст.
— Ты же знаешь её историю? — спросила я, когда мы вошли в зал.
— Конечно. Боролась, выстояла, победила. Как и ты, если что. — Его взгляд стал теплее, и я потупилась, чтобы скрыть внезапное волнение.
Галерея была наполнена тихим гулом восхищения. Люди замерли у снимков, кто-то шептался, кто-то фотографировал, но большинство просто стояли, впитывая атмосферу. Особенно многолюдно было у серии «Исцеление» — там, где Гуди запечатлел, как Барбара постепенно возвращалась к жизни.
— Пойдем скорей, нас уже ждут, — Гордей слегка подтолкнул меня к центральному залу.
— Кто нас ждёт? — насторожилась я.
— Никто. Просто хочу, чтобы ты первой увидела главную работу.
Мы прошли мимо оживлённой группы возле фуршета, и я с облегчением заметила, что сам Гуди поглощён беседой с критиками. Меньше всего мне хотелось сейчас публичности — только тишина, искусство и… он.
В последнем зале висел один-единственный снимок: женщина на краю обрыва, её платье развевается на ветру, а в глазах — бесконечная свобода.
— Это… — начала я.
— Ты, — он улыбнулся. — Ты всегда так выглядишь, когда думаешь, что никто не видит.
Гордей сфотографировал меня в ресторане, пока мы ждали отъезда Алины, а я и не заметила! Но это не снимок, а рисунок, он появился здесь спонтанно, судя по всем картинам Барбары. Это ее стиль, я видела, как она рисует.