Она отвернулась к окну, ясно давая понять, что разговор окончен.
— Не подведи меня, Фалмар. Ты знаешь, что происходит с негодными инструментами.
Ройман вышел, чувствуя, как стены Башни смыкаются вокруг него ещё теснее. Он был не надсмотрщиком. Он был дрессировщиком. И его только что приказали втоптать в грязь последние остатки чего-то, что могло быть похоже на душу. Не её. Свою.
Он остановился у окна в коридоре, глядя на темнеющий сад. В отражении стекла на него смотрело бледное лицо с тёмными волосами и одной-единственной белой прядью, выбившейся из идеальной прически. Лицо человека, который только что получил приказ притворяться богом в глазах того, кого готовят на "убой".
«Голодная собака», — с горькой усмешкой подумал он.
В кармане его плаща лежала выпавшая у Кайры шпилька. Он сжал её в кулаке, чувствуя, как холод металла впивается в кожу.
Завтра всё начнется сначала. Но правила игры только что изменились.
А где-то в глубине души, в том месте, которое он давно считал мёртвым, шевельнулось что-то похожее на стыд. Но Ройман давно научился игнорировать подобные чувства. Здесь они могли погубить его.
Он разжал пальцы, сунул шпильку обратно в карман и твёрдыми шагами направился в библиотеку, дабы оценить ущерб.
Тишина в библиотеке была густой, как смола. Кайра все еще сидела на холодном каменном полу, прислонившись к стеллажу с запрещенными фолиантами, которые теперь казались ей не источником знаний, а памятниками чужой боли. Слова Роймана висели в воздухе, ядовитые и неоспоримые: «Дикое животное... Уничтожат...»
Она сжала кулаки, чувствуя, как грубая ткань платья натирает новую метку на запястье. Знак молчал, был всего лишь странной татуировкой. Но память о боли, о вспышке его прошлого — обжигала сильнее любого упрека.
Дверь скрипнула. Кайра не подняла голову. Она узнала его шаги — тихие, уверенные, отстукивающие по каменным плитам ритм.
Ройман остановился перед ней. Его тень накрыла ее целиком.
—Встань.
Голос был не таким,как обычно. В нем не было привычной ледяной насмешки. Он был... ровным. Безразличным. И от этого — еще более страшным.
— Я сказал, встань, — повторил он, и в интонации промелькнула сталь. — Или ты решила, что истерика дает тебе право на неповиновение?
Она медленно подняла голову. Он смотрел на нее сверху вниз, его лицо было невозмутимой маской. Но где-то в глубине глаз, за слоем искусственного холода, она уловила то же напряжение, что чувствовала через метку в саду. Он исполнял роль. Но какую?
Кайра поднялась, опираясь на полку. Ноги подкашивались.
—Куда?
— Ты пропустила ужин. И нанесла ущерб библиотечному фонду, — он кивнул на разбросанные книги. — Твой труд восполнит потерю.
Он повернулся и пошел, не оглядываясь. Она поплелась за ним, чувствуя себя прикованной невидимой цепью.
Они шли не в столовую и не в тренировочный зал. Ройман привел ее в небольшую, душную комнату, заставленную скрипучими станками. Пожилой маг с глазами-щелочками, не поднимая головы, переплетал потрепанный том.
— Новый переписчик, — коротко бросил Ройман. — Обучи ее азам. Она возместит ущерб.
Старик кивнул, бросив на Кайру беглый, ничего не выражающий взгляд. Ройман вышел, оставив ее одну в тишине, нарушаемой лишь скрипом иглы и шуршанием пергамента.
Это была не работа. Это была пытка. Монотонная, изматывающая. Кайра часами выводила сложные символы, которые расплывались у нее перед глазами от усталости. Пальцы немели, спина ныла. Но в этой монотонности был свой странный покой. Никто не кричал. Не угрожал. Не требовал невозможного
Через три часа дверь открылась. Ройман вошел с деревянной миской в руках.
—Достаточно.
Он протянул ей миску. Внутри дымилась простая похлебка с куском черного хлеба. Еда пахла необычайно вкусно. Горячая. Настоящая.
Она смотрела на миску, потом на него, не веря.
—Это что? Новая уловка? Я должна сказать «спасибо»?
Он не среагировал на укол.
—Ты голодна. Ты работала. Это — плата. Логично, не так ли? — Он поставил миску на край станка. — Ешь. Потом отведем тебя в комнату
Она хотела отказаться. Протестовать. Но живот свело от голода спазмом. Она съела все, до последней крошки, стараясь не выдать, какому унижению подвергается ее гордость.
Он молча наблюдал.
По пути в покои он не говорил ни слова. Его молчание было оглушительным. Кайра ждала насмешки, язвительного замечания о ее «дикости». Но ничего не было.