Шаги, прервавшие его размышления, были бесшумными, но он их уловил — легкая, насмешливая поступь, от которой сжимались зубы. Он не обернулся, продолжая делать вид, что изучает ожог на камне.
— Всегда в трудах, Фалмар? — бархатный голос Лео наполнил зал, нарушая его ритуал самоистязания. — Но что-то в последнее время твои труды стали... личными. И крайне деструктивными.
Ройман медленно, с убийственным спокойствием, повернулся. Лео Вейланд стоял в проеме, его поза — воплощение наглой непринужденности — была оскорблением сама по себе.
— Твое присутствие оскверняет воздух, Вейланд, — голос Роймана прозвучал низко, едва сдерживая ярость, что клокотала под тонким льдом самоконтроля. — Испаряйся.
— О, с превеликим удовольствием. Как только мы обсудим наш... общий проект. — Лео сделал несколько шагов внутрь, его взгляд с насмешливым любопытством скользнул по обугленному камню. — Девушка. Кайра. Твои обычные методы явно дали сбой. Она не просто дикарка. Она — ходячий разлом в ткани реальности Башни. А ты... — его глаза, холодные и аналитические, остановились на лице Роймана, — ты последние дни напоминаешь загнанного зверя. Крошишь манекены, рычишь на учеников. И, что самое интересное, смотришь на нее не как на инструмент. В твоем взгляде появилась... одержимость. Опасно близкая к слабости.
Внутри Роймана что-то оборвалось. Лео не просто наблюдал. Он видел. Он учуял кровь в воде — кровь его собственной, непростительной слабости. Гнев ударил в виски горячей волной, такой сильной, что он почувствовал легкое головокружение. Он стоял, вцепившись в воображаемое самообладание, чувствуя, как по спине ползет липкий, холодный пот.
— Ты хочешь предложить ей свои «уроки»? — слова вышли с трудом, каждый звук был отточен, как лезвие. — Те, что оставляют твоих подопечных калеками на пороге лазарета?
— Я предлагаю эволюцию. Ты ломаешь. Я же направляю. Тот хаос, что ты в ней вскрыл... — Лео сделал театральную паузу, и в его глазах вспыхнула искра триумфа, — причем не только магический... это куда ценнее для Башни, чем очередной послушный "инструмент". И, признайся, тебе уже не под силу с ней справиться в одиночку. Это видно.
Внутренняя буря в Роймане достигла пика. Лео касался самого больного, самого спрятанного. Он чувствовал это каждый день — ее силу, которая не поддавалась дрессировке, которая отвечала на его давление таким же яростным сопротивлением. И он чувствовал нечто еще — странное, тянущее чувство ответственности, смешанное с чем-то темным и запретным, что просыпалось в нем после того поцелуя. Лео, черт возьми, видел это сквозь все его защитные барьеры.
— Ты не приблизишься к ней, — прошипел Ройман, и это прозвучало почти как мольба, вывернутая наизнанку, ставшая угрозой.
— Уже приблизился. И видел... последствия твоего уникального подхода, — Лео томно провел указательным пальцем по своей нижней губе, дразняще повторяя жест. — Беттрина ценит результаты. А твои результаты — это трещины в стенах, перепуганные новички и твоя собственная растущая неадекватность. — Он сделал шаг назад, к выходу. — Я подал прошение на вакансию старшего преподавателя. И наша маленькая дикарка станет идеальным доказательством чьей-либо профпригодности. Предлагаю пари: чьи методы дадут больший результат — твоя дубина или мое... тонкое лезвие?
Он уже был в дверях, когда обернулся для последнего, самого точного удара.
— Кстати, о твоих методах... Я наткнулся в архивах на кое-что занятное. Протоколы об убийстве Кассандра. Твоего наставника. — Лео смотрел на него без единой усмешки, с холодным, клиническим интересом. — Интересно, сколько из его «убедительных» аргументов ты перенял? Слышал, в последние минуты он звал тебя. Моля о пощаде. Или это была просьба о другом?
Дверь закрылась с тихим щелчком.
Ройман остался один. Тишина в зале стала оглушительной. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Перед глазами встал образ Кассандра — не строгого учителя, который заменил Ройману семью. А того, каким он нашел его в той грязной комнате: с остекленевшим взглядом и зияющей раной на горле. И его собственный голос, полный отчаяния: «Я опоздал...»
Теперь Лео знал. Знал его самое уязвимое место — не методы, а вину. Вину за то, что не спас, за то, что выжил, за то, что перенимал знания человека, которого не смог защитить.
Тишина в его покоях давила на уши, заменяя собой гулкий грохот собственного сердца. Слова Лео висели в воздухе, как ядовитый туман. «...когда нашел его тело с перерезанным горлом... Говорят, перед смертью он звал тебя». Он сжал виски, пытаясь выдавить из памяти тот образ: тусклый свет в подвале, запах крови, острее любого реагента, и пустота в глазах человека, который научил его всему. Человека, которого он не спас.