— Куда? — снова спросила Кайра, на этот раз с искрой надежды в голосе, которую она сама ненавидела.
— В город. В грязь, шум и толпу. Туда, где некроманту сложнее всего вести охоту, а чужую магию заглушает жизнь. Там нет алых плащей, но есть свои ножи. Научишься прятаться там — сможешь спрятаться ото всех.
Он повернулся и снова зашагал, ведя ее уже к ее покоям, но теперь другим путем — более долгим, через служебные переходы, будто проверяя, не следят ли за ними.
— А пока — спи. Если сможешь. — Они снова стояли у ее двери. Его взгляд упал на ее руки, сжимающие грубую ткань дорожного плаща. — Завтра при восходе солнца я зайду за тобой. Будь готова.
Он ушел, не оглядываясь. Кайра заперла дверь и прислонилась к ней спиной, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Впервые за долгое время оно билось не только от страха и ярости. В нем стучало что-то новое, хрупкое и опасное. Ожидание. Война начиналась не со взрыва, а с бегства.
Девушка скинула всю одежду и легла на кровать. Ей было сложно осознать, что потеря матери и дома теперь не единственная её боль. Стоило ли её выживание таких усилий?
И тогда она вспомнила тот самый момент из детства, когда мама, сидя с осколком в руках твердила "Прости, что мы сделали тебя никем. Лишь бы ты смогла стать кем-то. Лишь бы жила."
Так в слезах Кайра и уснула, но отдыха не было и в царстве Морфея. Её сознание погрузилось в странное, беззвучное пространство, где память переплеталась с вымыслом.
Она снова была маленькой, и её качали на руках. Но это были не привычные сильные, пахнущие дымом и землёй руки её матери. Эти руки были нежнее, а от исходящего от них тепла слегка пощипывало кожу, словно от статического электричества. Голос, напевавший ту самую песню, был выше и мелодичнее.
«Не бойся, моя звёздная пылинка...» — шептали над ней, и в темноте слабо мерцали чьи-то глаза, не серые и не карие, а странного, неуловимого оттенка, который она видела лишь в отражении осколка из сундука.
Потом резкий толчок. Крики, но не яростные, а полные отчаяния и благородной ярости. Мелькали лица в сияющих доспехах, чужие и одновременно до боли знакомые. Её перекладывали из одних рук в другие — из тех, что были мягкими и тёплыми, в те, что были твёрдыми, мозолистыми и пахли полынью и верностью.
«Храни её как зеницу ока. Отдай ей своё имя. Свою жизнь. Забери её прошлое... чтобы у неё было будущее.»
Голос, произносивший эти слова, был полон безграничной власти и безграничной боли. Последнее, что она почувствовала, — это лёгкое, как прикосновение мотылька, касание к её лбу. И вспышка — не света, а холода, пронизывающего до костей и на мгновение остановившего само время вокруг.
Затем картина сменилась. Она видела свою мать — молодую, перепуганную, — которая сжимала в одной руке её, а в другой — тот самый осколок тёмного зеркала. И в этом осколке, как ей почудилось, отражалось не её лицо, а то самое, с глазами цвета грозового неба, полное любви и отчаяния.
«Прости... прости, что мы сделали тебя никем...» — плакала женщина, уже её мама, целуя её в макушку. «Лишь бы ты смогла когда-нибудь... вспомнить, кто ты.»
Она проснулась с внезапной ясностью в голове, сердце колотилось, будто пытаясь вырваться из груди. Слёз не было. Было щемящее, смутное чувство потери чего-то, чего она никогда не знала. И осознание, глубинное и неоспоримое, как сама её магия.
Песня о замке изо льда, обратившемся в пыль... Осколок, в котором мерещились чужие глаза... Слова «сделать тебя никем»...
Она не была просто деревенской девушкой с необузданным даром. Её прошлое было намеренно стёрто, спрятано под слоем обыденности. Её настоящая семья, её истинное имя — всё это было отнято, чтобы сохранить ей жизнь.
Она подошла к окну. На востоке занималась заря. Воздух в ее покоях все еще был ледяным, пропитанным зловещим ароматом мертвого цветка, хотя вазу он унес. Кайра стояла, обхватив себя за плечи, пытаясь прогнать дрожь, что шла не от холода, а изнутри, из самой глубины души, потревоженной сном-воспоминанием. «Сделать тебя никем...» Эхо этих слов звенело в ее висках громче, чем любая магия.
Тихий, но властный стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Не тот, наглый и бархатный, что был у Лео, и не тот, резкий и привычный, что был у Роймана. Этот был... иным. Коротким, как удар сердца перед прыжком.
— Войди, — выдавила она, голос сорвался на шепот.
Дверь отворилась, и в проеме возник Ройман. Он не входил с привычной ему стремительностью, а словно влился в пространство комнаты, заполнив его собой.
Он держал тщательно уложенный комплект одежды из тонкой шерсти цвета дымка и длинный, скрепленный печатью свиток. Но поразило ее не это. Он был одет не в свой привычный черный бархат, а в практичный, темно-серый дорожный камзол и высокие сапоги. Он выглядел как знатный, но неброский путешественник, чье богатство скрыто в качестве покроя и уверенной осанке.