Коридоры ночной башни были лабиринтом теней и скрипучих половиц. Факелы в железных кольцах коптили, отбрасывая прыгающие, искаженные тени на каменные стены. Они остановились у двери с выщербленным изображением совы.
– Спи. Если сможешь. – голос Роймана прозвучал отстраненно. – Завтра Беттрина решит твою судьбу.
Но сон не шел. За закрытыми глазами снова полыхали пожары, слышались крики соседей, виделись алые плащи и... лицо матери в последний миг. Лишь под утро изможденное тело сдалось тяжелому, кошмарному забытью.
Утром грубая, немолодая служанка без слов натянула на Кайру платье из тускло-серого шелка – простое, без изысков, лишь темный аметист на груди тускло поблескивал. Ройман ждал у лестницы. Его взгляд скользнул по ней, без одобрения.
– Приличнее. Но не обольщайся. Директриса Беттрина Диггори ценит силу и пользу, а не красоту. – Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, не сулящей ничего хорошего. – Аметист – не подарок. Это фокус. Не теряй. – Он галантно, но без тепла подал руку, чтобы помочь ей спуститься, и повел к тяжелым дубовым дверям в конце коридора.
Кабинет встретил удушающей жарой камина и густым запахом ладана, смешанным с чем-то металлическим. Воздух вибрировал от сдержанной мощи. Ройман отступил к двери, бросив на ходу:
– Говори только то, о чем спрашивают. И не лги. Она почует.
Но Кайра уже не слышала. Все ее внимание приковала женщина у высокого стрельчатого окна. Ее тень, длинная и искаженная пламенем камина, тянулась через всю комнату, накрывая Кайру. Директриса Беттрина Диггори обернулась. Мир сузился до ее лица – строгого, некрасивого, с глазами цвета старого льда. В них не было ни тепла, ни любопытства, только холодная оценка. Кайра почувствовала, как ноги подкашиваются.
– Садись, – приказал низкий, ровный голос.
Кайра опустилась на жесткий стул. Холод дерева проник даже сквозь ткань платья. Беттрина приблизилась беззвучно. Ее пальцы, длинные и костлявые, с острыми ногтями, впились в виски Кайры. Боль была мгновенной и острой.
– Не дергайся. Будет хуже, – голос звучал ровно, почти монотонно, но в нем была непоколебимая уверенность силы.
Сначала в голову ворвался навязчивый шепот, как будто кто-то перебирал ее мысли. Затем поплыли образы: детство у костра, уроки матери в лесу... А потом – алые плащи, крики, дым... Боль усилилась, ногти Беттрины впились глубже. Кайра попыталась вырваться мысленно, сжать воспоминания в кулак, но чужое присутствие властно тащило ее глубже, к самому больному. К ней. К матери.
– Вот оно, – прошептала Беттрина, и в ее голосе впервые прозвучало что-то живое – ледяная ненависть. – Где она? Где воровка?
Кайра металась в паутине чужого вторжения. И тогда всплыло нечто большее. Не ее память. Чужая. Яркая, как удар кинжалом.
Двор Эхор. Молодая Беттрина, в поношенной мантии, стоит перед полукругом старых магов в роскошных одеяниях с вышитыми трехглавыми змеями. Ее лицо бледно, но глаза горят. Рядом – женщина в платье служанки, опустившая взгляд. Ее руки трясутся, но голос тверд:
– Беттрина пыталась проникнуть в архив. Я видела, как она взяла ключ.
Старший маг, лицо как маска презрения:
– Доказательства?
Служанка протягивает серебряный ключ с изумрудом. Беттрина бледнеет до мертвенности:
– Ложь! Она подбросила!
Но Совет уже поднимается. Жест старшего, как удар хлыста:
– Воровка. Лгунья. Не достойна ступать по камням Эхор. Вон.
Молодая Беттрина падает на колени, голос срывается от отчаяния:
– Нет! Пожалуйста! Я хотела... служить!
Служанка не смотрит на нее. В ее опущенных глазах – не триумф, а тяжесть и... страх? Она шепчет так, что слышит только Беттрина:
– Прости... Мне не было выбора.
Солдаты хватают Беттрину под руки, волокут к огромным дверям. Последнее, что она видит – усмешки придворных и спину служанки, быстро скрывающуюся в темном проеме коридора.
– Ты... – Беттрина резко оторвала пальцы, будто обожглась. Ее грудь вздымалась, но лицо оставалось ледяной маской. В глазах бушевала буря ярости и... боли? – Ты ее выродок.
Кайра едва переводила дыхание, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Голова гудела от вторжения.
– Вы... узнали ее? – прошептала она.
Беттрина не ответила. Она медленно обошла стул, пальцы сжимались в белые от напряжения кулаки. Казалось, она вот-вот прикажет бросить Кайру в самую глубокую яму башни. Но вместо этого она произнесла ровным, мертвенным тоном:
– Твоя мать украла чужое место. Чужую жизнь. Она – воровка. И ты несёшь ее клеймо.