Кайра застыла. Ноги будто вросли в каменный пол. Сердце колотилось, гнало кровь в виски. Первый волк прыгнул – не иллюзия, а сгусток ледяной тьмы, несущей запах могилы. Она зажмурилась, инстинктивно выбросив вперед руки, не думая о воде, думая только: НЕТ!
Вспышка. Не света, а сгустка чистой, дикой энергии. Грохот, от которого задрожали стены. Пыль посыпалась с потолка.
Когда она открыла глаза, волков не было. На полу дымилась черная, обугленная метка, пахнущая серой. Ройман стоял в нескольких шагах, прикрыв лицо плащом. Когда он опустил его, Кайра увидела свежий ожог на его скуле и искру чистого, неконтролируемого гнева в его глазах. Но голос был ледяным:
— Выброс. Примитивно. Грязно. Но... эффективно. — Он смахнул пепел с плеча. — Типично для необученного дикаря. Завтра — контроль иллюзий. Без таких фейерверков. — Он развернулся к выходу. — А теперь — за мной. Урок первый пройден. Пора за второй.
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в грязно-багровые и сизые тона. Кайра шла за Ройманом по узкой, заросшей колючим кустарником тропинке, ведущей в глубь запущенного сада. Руки все еще дрожали от напряжения и адреналина, в ушах звенело. Воздух был тяжелым, пах прелой листвой и чем-то сладковато-приторным, больным. Аметист на груди давил.
Они вышли на заросшую круглую площадку. Среди буйно разросшегося дикого винограда и колючего шиповника стояли полуразрушенные каменные скамьи. Ройман тростью отгреб груду сухих веток с одной из них.
— Садись, — приказал он без предисловий. — Урок второй: знай место, где спишь. И тех, кто в нем обитает.
Кайра осторожно опустилась на холодный камень. Ройман стоял у полуразрушенного фонтана. Вода сочилась сквозь трещины в почерневшем мраморе, собираясь в мутную лужу.
— Этот сад — отстойник башни, — начал он, не глядя на нее. — Сюда стекают отбросы магии. И воспоминания. — Он тростью ткнул в куст шиповника. Один из бутонов повернулся к Кайре. Лепестки были черными, как смоль, но прожилки светились больным багровым светом. Внутри, среди тычинок, пульсировало что-то темное, похожее на сгусток крови. — Не трогай их, — предупредил Ройман, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме холодности – осторожность. — Розы Памяти. Кормятся прошлым. Каждое прикосновение – плата кровью и фрагментом души.
Он резко сорвал ближайший цветок. Роза взвыла тонким, почти человеческим стоном. Шипы глубоко впились ему в ладонь, оставляя рубиновые капли, которые он стер плащом. Бросил цветок в лужу у фонтана. Вода почернела, стала густой, как деготь. Из нее поднялись силуэты, вылепленные из тени и боли:
Мальчик в рваной рубахе, корчится у костра не от холода, а от внутреннего огня, прожигающего кожу изнутри.
Стая одичавших псов, с кровавой пеной у пасти, гонится за ним по заснеженному полю.
Лицо мужчины (отца?) – искаженное не гневом, а чистым, ледяным отвращением. Он швыряет в мальчика не камень, а ножны от меча – символ изгнания.
— Меня вышвырнули в двенадцать, — голос Роймана был ровным, как надгробная плита. — Сказали: сын с бесовской силой – позор крови. — Он провел рукой над черной жижей фонтана. Силуэты сменились: Худой подросток с горящими углями вместо глаз роется в помойной яме, отнимая объедки у свиньи. — Я выживал. Как крыса. Пока не нашел Кассандра. — Из тьмы возникла тень старика в плаще из сплетенных сумерек. Он протягивал юноше книгу, страницы которой светились ядовито-зеленым. — Он научил меня ремеслу. Говорил, яд – язык власти. А я должен стать его… переводчиком. — Ройман сжал кулак, и тени рассыпались. Его голос стал хриплым. — Пока не пришли Хозяева. Потребовали яд. Для ребенка. Чтобы убрать наследника.
Черная смола в фонтане взметнулась вверх, формируя новую сцену: Кассандр лежит на грязном полу, горло перерезано аккуратно, профессионально. Молодой Ройман стоит над ним, сжимая в руке пузырек с синим дымом. Его лицо – маска ужаса и понимания.
— Я опоздал, — Ройман повернулся к Кайре. Его глаза были пусты. — Они убили его не за отказ. За нерешительность. За то, что он дал мне время… подумать.
Кайра невольно сделала шаг вперед. Но земля под ногами ожила. Корни шиповника, черные и скользкие, обвили её лодыжки, шипы впились в кожу сквозь тонкую ткань платья. Она вскрикнула от боли и неожиданности. Там, где шипы прокололи кожу, на ее лодыжках проступило несколько капель крови, которые тут же почернели и сложились в причудливый, угловатый узор, похожий на след от ожога или татуировку, сделанную чернилами из сажи. Ройман резко махнул рукой. Растения отползли, оставив на коже рваные, кровоточащие царапины и новый, темный знак.