— Теперь ты знаешь, — он поправил перчатку, скрывая окровавленную ладонь. Движение было отточенным, как у автомата. — Беттрина подобрала меня. Как пса. Далёкого от милосердия. И я служу. Потому что альтернатива – вернуться в ту яму. Или в ту лужу. — Он кивнул на черную жижу в фонтане.
— Зачем... зачем ты это показал? — Кайра смотрела на кровь и новый, жгучий знак на своих ногах, потом на его скрытую руку. — Чтобы я... поняла, какая ты жертва?
Ройман резко обернулся. В его глазах вспыхнул тот самый гнев, что был после выброса в зале.
— Жалость – удел трусов и идиотов. — Он плюнул в сторону черных роз. — Я показал тебе цену ошибки. Цену слабости. Цену колебания. Ты выжила. Значит, не идиотка. Не позволяй слабости превратить тебя в труса. Или в удобрение для этих тварей. — Он двинулся к выходу из сада, его плащ задел куст шиповника. Капля крови с его ладони упала на мертвые листья у ног Кайры.
Она посмотрела на алый след, потом на его спину – внезапно такую же израненную и одинокую, как этот проклятый сад. Не думая, движимая странным порывом, она шагнула и схватила его за запястье – именно там, где был свежий порез от шипов.
Он рванулся как от удара током. Воздух хрустнул. Шиповник вокруг них вздыбился шипами, завывая.
— Не смей! — его голос сорвался на рык, но в нем слышался не только гнев, а панический ужас – ужас быть разоблаченным, ужас перед прикосновением, которое он сам спровоцировал.
В месте, где ее пальцы сжали его запястье, а его кровь смешалась с ее прикосновением, кожа обоих словно воспламенилась. На ее запястье, прямо под аметистом, проявился точно такой же угловатый, черный узор, как и на ее лодыжках. На его коже, поверх старых шрамов и свежего пореза, вспыхнул и застыл идентичный знак. Они пульсировали синхронно, как второе сердце, выжженное болью и магией этого места.
И тут Кайра ощутила не толчок в уме, а боль. Жгучую, как раскаленный гвоздь, вонзившийся в кость запястья, прямо через новую метку. Шрамы от шиповника на ее ногах вспыхнули багровым светом. Перед глазами, не как видение, а как вторжение, пронеслось:
Не судороги мальчика у костра – его попытка сбить пламя с соломенной крыши хижины.
Обожженные до мяса руки, заталкивающие последнего, самого маленького ребенка в глубокий колодец под вопли женщины: "Жди! Не вылезай! Ничего не говори!"
Спина мужчины (отца?), уходящего прочь от пылающего дома, где кричали те, кого Ройман не успел спасти... и кого он, возможно, предал, выдав их убежище своим бегством?
Кайра вскрикнула, отдергивая руку, как от огня. Ладонь и новое клеймо на запястье горели. Ройман замер, его ярость сменилась шоком. Он чувствовал – она видела не его унижение. Она видела попытку спасти. И его величайшую неудачу. Его взгляд упал на ее запястье, а затем на свое, на новый, дымящийся узор. В его глазах мелькнуло не просто потрясение, а узнавание. И ужас. Он знал, что это. И знал, что это значит.
— Ты... — он попытался сглотнуть, глядя на ее побелевшие от боли пальцы и новую метку. — Ты видела это? Не нищего у свиного корыта? Не вора?
Кайра кивнула, не в силах вымолвить слово. Воздух гудел. Шиповник медленно опустил шипы, но багровый свет в его бутонах пульсировал тревожнее.
— Зачем? — прошипел Ройман. Это был уже не гнев. Это было потрясение, граничащее с паникой. — Зачем ты полезла в это? Эти... обломки. Они бесполезны. Ядовиты. И теперь... это навсегда. — Он сжал кулак, но уже не мог скрыть новый знак на своем запястье.
— Я не хотела! — вырвалось у нее. — Твоя боль... она капала на землю. Как кровь. Я просто... — Она сжала обожженное запястье, чувствуя, как под кожей пульсирует чужая жизнь и чужая боль. — Я увидела, что ты пытался. Даже когда сам горел. — Она подняла глаза, встречая его растерянный взгляд. — В этом месте пытаться – уже безумие. Или подвиг. Не решила еще.
Ройман сжал кулак, стараясь спрятать метку в складках плаща. Его щит из цинизма треснул, но он цеплялся за него.
— Завтра… — голос сорвался. Он выпрямился, снова становясь надсмотрщиком, но теперь между ними висела новая, физическая связь. — Научишься отличать яд от лекарства. И не лезь в чужие раны, Вонс. Они оставляют шрамы. На двоих. — Он резко развернулся и ушел, не оглядываясь, сжимая запястье с новым клеймом.