Бибиков решительным жестом перевернул часы:
— Господин депутат, ваше время истекло. О том, что имеете сказать еще, благоволите изложить на письме и вручить держателю дневной записки.
Коробьин не смутился замечанием маршала.
— Спасибо, ваше превосходительство, — ответил он. — Я напишу, чего не успел домолвить, но и вслух свое мнение заявить впредь также не упущу…
Речь Коробьина внесла живость в размеренный ход пышной колесницы Большого собрания. Последующие ораторы так или иначе откликались на нее, причем в подавляющем числе говорили противоположное тому, о чем сказал Коробьин. Маршал и генерал-прокурор подсчитали, что с мнением Коробьина согласились всего трое депутатов, а спорили с ним восемнадцать.
Убеждения дворянской части Комиссии в том, что помещичьим крестьянам живется лучше всех на свете и свобода им пагубна, обстоятельно и хитро высказал ярославский депутат князь Михайло Щербатов. Столбовой дворянин и защитник прав благородного сословия, он был остер на язык, начитан, умен, хорошо владел пером и занимался историей Русского государства.
— Великое сие есть право, чтобы кому свободу даровать! — говорил Щербатов. — Единое имя свободы возбуждает в сердцах наших радость и желание сделать свободными, насколько возможно, всех жителей света!
Оратор живописал прелести свободы с большим пылом и казался прямым ее апостолом. Но вот лицо его приобрело серьезное, даже грустное выражение и голос понизился, когда он перешел к следующему пассажу.
— Все это так, но здесь тщетным мечтанием опасно нам обольститься. Проект закона надлежит согласить с состоянием государства, с умствованием народа, наконец, с климатом сей пространной империи! Благополучными можно сделать лишь тех людей, которые по состоянию своему довольного счастья не имеют. Посему должно рассмотреть: в каком положении находятся ныне помещичьи крестьяне?
Лица многих дворянских депутатов, вытянувшиеся от натужного желания понять смысл вступительных слов князя Щербатова, приняли спокойные мины. Оратор кончил маневр и теперь будет говорить дело.
— Мастер улестить князь Михайло Михайлович! — шепнул за столом президиума маршал Бибиков генерал-прокурору.
— Голова! — отозвался Вяземский. — Слушайте дальше, Александр Ильич.
— Я шлюсь на всех находящихся здесь господ депутатов, — продолжал оратор, — и утверждаю, что крестьяне час от часу богатеют и благоденственнее становятся. Наказы, присланные от городов, полны жалобами на то, что крестьяне своими торгами подрывают купецкие торги. Следственно, они богаты! Где примечены худое состояние помещичьих людей или недоимки по государственным сборам? Нет таких мест в Российской империи! Крестьяне защищены своими господами, которые о них пекутся. Так надлежит ли нам право делать благополучнейшими таких людей, которые все благополучие имеют и коего сверх меры умножение может ли во вред обратиться?
Вяземский беззвучно смеялся от восхищения, прикрывшись рукавом кафтана. Депутаты сидели с раскрытыми ртами. Такого ловкого и беззастенчивого хода не ожидал никто.
Щербатов, победоносно пожимая тянувшиеся к нему руки, опустился на свое место.
Законы о беглых были прочитаны и обсуждены. Никаких решений Комиссия не принимала, и, если судить по речам большинства депутатов, она даже признала благополучным состояние помещичьих крестьян. Однако несравненно более важным оказалось то, что впервые в общественном собрании представителей русских сословий прозвучали речи о бедствиях народа, о жестокосердых помещиках, о том, как облегчить крестьянское горе. Эти речи жадно слушали и запоминали секретари Комиссии, молодые люди с отзывчивыми сердцами. Неприкрашенная, страшная картина крепостной деревни открылась для них, и самый чуткий, умный и талантливый слушатель — Николай Новиков постарался вскоре познакомить с нею русских читателей в своих сатирических журналах.
Крестьянский вопрос не раз возникал затем на заседаниях Комиссии, и владельцы крепостных душ упорно противились малейшим попыткам посягнуть на их интересы.
Когда обсуждался «Проект правам благородных», спор зашел о статье тринадцатой: «Благородные могут, если пожелают, правовладение крепостных своих деревень переменить на право деревень свободных, но свободных деревень паки на право крепостных переменить уже не можно».