Трагедия Сумарокова «Синав и Трувор» еще не ставилась в Москве. Бельмонти упросил автора подготовить этот спектакль.
Сумароков принялся работать с актерами. Труппу созывать на репетицию было нетрудно — в трагедии участвовало всего четыре действующих лица.
Актеры ленились и кое-как, с голоса, разучивали текст. Сумароков помнил трагедию наизусть и воодушевленно читал стихи. Показывая, как произносить реплики, он увлекался, забывал о времени и декламировал пьесу страница за страницей, обычно до конца действия. Лишь тогда его удавалось прервать и возвратить на землю, в темноту сцены, пахнущую сыростью и клеевой краской.
Московские служители Мельпомены не привыкли к режиссуре. Они играли как бог на душу положит, за славой не гнались, только бы жалованье не задерживали. Публика в театре бывала неохотно, полный зал рисовался Бельмонти в мечтах, и он возлагал большие надежды на Сумарокова. Но актерам было все равно, есть ли зрители или нет, а Сумароков им надоел. Они считали, что прочесть монологи Синава, Трувора, Ильмены, Гостомысла могут не хуже автора, и потому пропускали репетиции, сказываясь больными.
Особенно мешала Сумарокову актриса Элиза Иванова, игравшая роль Ильмены, а усмирить ее режиссер не мог. Элиза приобрела благосклонность главнокомандующего Москвы графа Салтыкова, часто гостила в его городском дворце и наезжала в подмосковное имение Марфино.
Салтыков построил в Марфине новый дом с двумя флигелями, два театра, два двухэтажных псарных корпуса и разбил парк. В дальнем павильоне находила свой приют Элиза, приезжавшая повеселить старика и пожаловаться ему на тиранство Сумарокова.
Фельдмаршал зачастил в театр. Он расспрашивал Бельмонти о Сумарокове, выговаривал за мусор на сцене и сдобным голосом ворковал с красоткой Элизой, задерживая порой течение спектакля.
Сумароков гордился вниманием фельдмаршала к театру, но, как был недогадлив, причины видел не там, где следует, а в тех пунктах, что изложил он, беседуя с графом. И то, что ошибался в своих мнениях, узнал очень скоро.
Однажды играли «Семиру». Актеры вяло бубнили стихи и лишь изредка невольно оживлялись искусным диалогом. Но тогда они начинали декламировать напыщенно, чересчур громко, с пафосом и слезою. Эта манера чтения была противна Сумарокову. Его стихи требовали спокойного и сильного произнесения. Мысли, сосредоточенные в них, ясные и простые, убеждали зрителей логикой изложения, а не высокостью слов.
«Семира» слыла хорошим спектаклем, и если она идет с таким скрипом, что могло ждать «Синава»? Репетиции не ладились, а между тем трагедия на днях должна быть играна…
Сумароков стоял за кулисами, поминутно нюхал табак, забывал чихать.
В театр приехал фельдмаршал. Из дверей, ведших в актерские каморки, выскочили два адъютанта, а вслед за ними на сцену поднялся граф Салтыков в парадном мундире со звездой.
В театральной зале зрители разговаривали, шумели, пересаживались с места на место, грызли каленые орехи, отчего происходила немолчная трескотня. Под ногами хрустели скорлупки. В одной ложе поставили на барьер деревянного щелкуна-медведя. Дамы совали ему в рот орешки и нажимали на хвост — рычаг, поджимавший орех к нёбу медвежьей пасти. Кавалеры играючи пробовали закладывать вместо орехов дамские пальчики, что вызывало визг и восклицания.
«Истинно говорит пословица: для потехи — грызи орехи, — думал Сумароков. — Господа уверены, что если за вход заплачено, то можно в партере на кулачки биться, а в ложах рассказывать истории своей недели громогласно и после рты набивать орехами. Но ведь и в Москве многие ездят в театр не для того, чтобы слушать соседские сплетни, а грызенье орехов не приносит радости ни зрителям разумным, ни актерам, ни автору, трудившемуся для просвещения публики. Уж его-то служба награды, а не наказания стоит».
За дверями залы послышались ругань, беготня, плач и пьяные вопли:
— Ой, больно! Ой, матушка! Ой, дьяволы!
Сумароков заткнул уши.
— Варвары! — простонал он. — У стен храма Мельпомены полицейские секут подвыпивших кучеров! Представление в пущем жаре своем, а партер и ложи слушают не Синава и Трувора, но крики хожалых! Можно ли такое вынести, не умереть драматическому автору?! Умру и я или писать перестану!
И верно, публика почти не смотрела на сцену. Зрители повертывали головы ко входной двери, вслух обсуждали ход экзекуции, кое-кто вышел узнать, не его ли кучеру достается от чинов московской полиции. Лакеи с шубами в руках потихоньку проникали в зал и устраивались в задних рядах посмотреть на барскую забаву.