Ломоносов встал.
— Надобно кончать корректуру, наборщики ждут. Прощайте покуда, господин Сумароков. Теперь будем встречаться. Заходите ко мне в академический дом, что на Второй линии, за Малым проспектом. Хоть и бедно покамест живу, а товарища встретить сумею.
Сумароков пожал крепкую, широкую ладонь нового знакомца и пошел берегом к перевозу. В ушах его звенели ямбы хотинской оды.
Глава III
Двадцать пятое ноября
Велико дело есть и знатно
Сердца народов привлещи,
И странно всем и непонятно
Полсвета взять в одной нощи!
— Как служишь, Александр? — спросил Сумарокова отец в один из осенних дней 1741 года. — Что-то не слышу я о твоих в головкинском доме успехах.
Сумароков молчал. Он не сделал ничего, что могло бы заслужить одобрение Петра Панкратьевича. Ведь не сказать же о том, что сочиняет песни и многими они одобряются…
— Я думаю, — продолжал отец, — что у графа Головкина ты свой карьер не сделаешь. Надобно подумать о переводе. Жаль, в строй не хочешь, дельные офицеры вот как нужны. Война со шведами изрядных командиров требует.
— Как ваша воля, батюшка, — отвечал Сумароков. — Я теперь, пожалуй, куда хочешь пойду, только б подьячими вокруг не воняло. Истребил бы я все это крапивное семя…
— Экая горячка! — нетерпеливо прервал Петр Панкратьевич. — Бирона изжили, а от главной напасти не избавились. Вместо одних немцев другие повылезли, и цесаревна Елизавета у них в немилости. Долго ль будем сносить поругание крови Петровой?
Сумароков знал, что, подобно отцу, так думают в Петербурге многие — и сенаторы, и офицеры, и гвардейские солдаты. Сам он держался тех же мыслей, но в доме Головкина о них лучше было помалкивать.
— Что же, батюшка, — нерешительно сказал он, — разве гвардия прежнюю силу потеряла?
Петр Панкратьевич покачал головой.
— Гвардия сильна, — сказал он, — но в нынешних конъюнктурах надобен союз с европейскими государями, а у цесаревны лишь недавно с ними альянс обозначился. Маркиз Шетарди большую хитрость имеет, однако и наш брат русак смекалкой силен.
Разговор этот запомнился Сумарокову, но гораздо позже он понял, что отец знал куда больше, чем говорил, и смог представить себе картину стремительно развернувшихся событий.
Посол Франции маркиз Шетарди приехал в Россию затем, чтобы заставить ее правительство изменить политику, уничтожить австрийское влияние и насадить французское. Если русские министры оказались бы не согласны, Шетарди имел поручение во имя интересов Франции сменить русское правительство, только и всего! Иностранные дипломаты называли Россию младенцем и думали, что могут распоряжаться в стране как угодно.
Однако австрийские связи России разрушить было трудно. Они еще сильнее укрепились после того, как племянница Анны Ивановны, дочь ее сестры Екатерины Анна Леопольдовна Мекленбургская, была выдана замуж за принца Антона-Ульриха Брауншвейгского. Немцы — то есть курляндцы, голштинцы, пруссаки, датчане, ливонцы, вестфальцы — были по-прежнему сильны при русском дворе, и не ожидалось, что они собираются дать дорогу французам.
Маркизу Шетарди предписывалось узнавать о состоянии умов в России, посчитать число огорченных правлением Анны Ивановны и Бирона, взвесить шансы цесаревны Елизаветы и потихоньку расширять недовольство, подтачивая доверие к правительству. Обязанности для посланника не совсем официальные, но уж очень хотелось французскому королю Людовику XV усилить свои позиции в Европе и поссорить Россию с Австрией. Его эмиссары отчаянно интриговали и в Швеции, настраивая ее против восточного соседа.
Шетарди были нужны переводчики для разговоров с императрицей и Бироном — во дворце пользовались немецким языком — и с русскими вельможами. На родном языке маркиза объяснялся с ним только князь Куракин. Зато врач Елизаветы Лесток оказался чрезвычайно полезен — и по-французски говорит, и к цесаревне близок, а это самое главное. Шетарди понял, что ее любят как дочь Петра I, угнетаемую немцами. Она популярна в гвардии, крестит детей у солдат, раздает деньги, дом ее — Смольный двор — рядом с избами гвардейцев. За ней пойдут.
Об этом знал и шведский посланник Нолькен. Ему также хотелось переменить правительство в России. Нужны были царь или царица — это безразлично, — которые могли возвратить Швеции земли, утерянные ею в ходе Северной войны. Посланник держал сто тысяч талеров для любого кандидата на русский трон при условии, что получит от него письменное обязательство вернуть Швеции все отнятое Петром. Эту ловушку Нолькен расставил и Елизавете. Деньги она взять желала, но расписку дать отказывалась.