— Ты философию оставь, — сказал Разумовский. — Говори просто.
— Всему свету ведомо, что господа гренадеры из грязи в князи попали. Их известную службу я, избави бог, не охуляю — подлинно в одночасье и притом без пролития крови сей подвиг сотворили, вернули государыне отцовский трон. Но от славы голова закружилась, а просвещения не имеют, и заняли себя пьянством.
— Пить много нехорошо, — сказал Разумовский, поглядев в сторону.
— Днем и ночью во дворце, — продолжал Сумароков, — всё видят, всё знают, коронованные особы мимо них в капотах проходят, отчего почтение теряется. Господа офицеры лейб-компании гренадер не учат, а капралы и сержанты своих подчиненных ничем не лучше, такие ж озорники и пьяницы.
— Все знаю, — мрачно сказал Разумовский. — Не один Гринштейн думал, что его услуга важнее моей. Но что будешь делать! Государыня никого из тех, кто был с нею в тот достопамятный день, обидеть не хочет и наказывать не дает.
— Стало быть, и нам суждено дальше приказы писать без надежды, что нравы улучшим, — сказал Сумароков. — Воспитать некому, наказать нельзя — будем ждать, пока род человеческий исправится и все люди просвещение получат.
— Но если все просвещенны будут, так пропадет между людьми повиновение и порядок исчезнет. Все умны, все командуют, исполнять лишь некому, — возразил Разумовский.
— Сия система принадлежит малым душам и безмозглым головам, — тотчас откликнулся Сумароков, но поспешил смягчить свою резкость: — Эти взгляды враги просвещения давненько проповедуют. Рассудим так. Сделаем новое общество и вообразим, что оно состоит из умнейших голов — Сократов. Собралися бы Сократы, посоветовались и выбрали бы себе государя, никого иного. А за ним изберут начальников и вельмож, которым они еще усерднее повиноваться будут, имея здравый рассудок. Предпишут они ненарушимые законы, свяжут себя и вельмож теми правилами, которые сами уставили. Все перед законом равны. Не получат власти случайные люди, и государь первым защитником закона станет.
— Случайные люди, говоришь? — задумчиво переспросил Разумовский, и Сумароков с досадой понял, что снова промахнулся. — Что ж, знаю, что я человек случайный и не по достоинствам моим государыней на верх почета вознесен. Но потому и место свое понимаю, в дела не мешаюсь и законы для меня святы. Хоть и живу я во дворце, да тем зла никому не причиняю.
Сумароков, забыв о субординации, резко парировал:
— Не делати зла хорошо, но это благо еще похвалы не заслуживает. Добродетель есть делати людям добро!
— По мне, — сказал Разумовский, — если кто зла не делает, то тем и добро сотворяет. Если б каждый жил тихо и ближнего б не грыз, вот всем покойно будет. А когда, паче чаяния, где и ссора выйдет, пусть две собаки грызутся, третья не пристает, оно и обойдется.
— Кто не вмешивается в чужие ссоры, — ответил Сумароков, — тот называется обыкновенно добрым человеком. Но доброго человека дело — прекращать ссоры. Кто в чужие не мешается дела — лишь себя любит. Не могу не напомянуть: в Афинах древних было установление, что если республика разделится и афинянин не пристанет ни к одной стороне, его выгоняли из отечества.
— Что было в Афинах, о том никто не знает, — возразил Разумовский. — А у нас ты, кажется, всех мирных людей удалить хочешь. При твоем горячем характере, и верно, ни с кем не уживешься. Из разговора нашего польза та, что я теперь об этом знаю и впредь с тобой осторожнее балакать буду. За прямое слово спасибо. Кликни, чтоб закусить подали, в горле пересохло.
Когда Сумароков говорил Разумовскому, что людей могут исправлять начальники и писатели, он высказывал свое самое искреннее убеждение.
Театр был школою жизни. Корнель, Расин, Мольер учились у греков и римлян и сами стали преславными стихотворцами, кому теперь надлежало последовать. В России нет еще своих трагиков и комиков, никто со сцены не поражает пороков и не возносит добродетель. Нет пока и самой сцены. Но можно ли медлить долее?
Сумарокова удивляло, что Ломоносов равнодушен к театру. На Тредиаковского он надежд не возлагал, идеи его и слог к тому не годились. Ломоносов сочиняет оды, пишет руководство к красноречию, трудится в Академии наук по горному делу, открыл химическую лабораторию — на все его хватает, вероятно, возьмется и за трагедии. Однако еще не взялся, и тут можно уйти вперед, если отстать пришлось в одах.
Писатель должен влиять на умы сограждан, и театральное действие удобно к тому, чтобы в лицах представить мораль и толкнуть зрителей к подражанию образцам.