Свою первую трагедию «Хорев» Сумароков сочинил в 1747 году на сюжет из русской истории. Там он прежде всего искал назидательных страниц для своих современников.
Киевский князь Кий — трагедия возвращает зрителя к легендарным временам начала русской государственности — как будто бы правит страной разумно и милосердно. Но спокойствие его напускное. На самом деле Кий озабочен благополучием трона и чутко прислушивается к опасности. Когда боярин Сталверх наговаривает ему на Хорева, Кий забывает, что речь идет о его родном брате, известном своею доблестью воине, и мгновенно прозревает измену.
Зрители видят честность Хорева. Только ослепленной Кий не верит в нее. Боязнь потерять престол заставила его быть болезненно подозрительным, он потерял способность рассуждать. По лживому доносу Кий обвиняет Хорева в намерении посягнуть на трон.
План отмщения готов, и удар направляется на возлюбленную Хорева — Оснельду. Девушке подают отравленное питье. Безутешный Хорев закалывается.
История молодых и нежных любовников, загубленных дворцовой интригой, звучала поэтично и трогательно. Князь Кий, боявшийся потерять свой сан, не задумался убить Оснельду. Жадно внимая наветам боярина Сталверха, самого опасного своего соперника, он заподозрил в измене родного брата, тотчас же забыл о его заслугах перед отечеством. Какую страшную силу над сердцами людей имеет жажда власти, как она портит их, какие происки вельмож открываются наблюдателю придворной жизни!
…Пьеса была готова. Надобно цензуровать и печатать.
Типографией владела Академия наук. Туда, через Неву, отправился Сумароков.
В Канцелярии он подал вместе с рукописью просьбу президенту издать трагедию. Выйдя на берег, встретил Тредиаковского и должен был ответить на подробные расспросы.
— Трагедию изволили сочинить? Ново, ново, и, наверное, во французском вкусе? — приговаривал профессор. — Всенепременнейше и скорейше прочитать не оставлю — ведь рукописи ко мне, яко цензору Академии, на отзыв идут.
— Уж не задержите, Василий Кириллович, — попросил Сумароков. — На днях я вас опять докукой обременю — сочинил две эпистолы, хочу напечатать.
— А к кому вы пишете?
— Не к кому, а о чем, — ответил Сумароков. — О русском языке и о стихотворстве.
— Послание к Пизонам, на манер Горация? — осклабился Тредиаковский. — И это прочтем, высокочтимейший. А зато и у меня к вам дельце будет. Малое оно, однако ж само в себе противуречиво. Нуждаюсь я в покровительстве, а помочь мне способов не нет.
— То есть способы имеются? — переспросил Сумароков. — Какие же?
— Доложите его высокографскому сиятельству… Отойдемте в сторонку, разговор наш огласки не требует… Так попросите графа предстательствовать перед братцем его Кириллом Григорьевичем, главным-командиром Академии и ее президентом. А о чем молвить, у меня в прошении означено, и тому следуют пункты.
Сумароков, щурясь и мигая, принялся читать прошение, но запутался среди хитросплетений приказной речи и вернул Тредиаковскому бумагу.
— Вы мне так расскажите, Василий Кириллович, — попросил он.
Тредиаковский объяснил, что Военная коллегия требует от него вернуть мужу крепостную девку.
— Гренадер Невского гарнизонного полка Бетков, из башкирцев, донес в коллегию, будто встретил на Васильевском острове свою жену, которую оставил дома, когда шел в рекруты. И будто увезли ее потом офицеры в Санкт-Петербург и подарили мне. Такую напраслину взводит! А я года с четыре, верно, имею у себя женку башкирского народа, крещенную под именем Натальи, и она мне на время тестем презентована, а ему досталась по указу. Лет восемь назад бунтовали близ Самары воры-башкиры. После усмирения мужиков казнили, а баб самарским почетным людям роздали и крепости на них составили. Тесть мой в Оренбургской комиссии служил протоколистом, и ему одну девку записали. Мужа этой башкирки давно в живых нет, а гренадер вклепался ложно не в свою жену.
— А вдруг он жив и через многие годы разлуки нашел жену? — спросил Сумароков. — Можете ли вы уверенно полагать, что это не так?
Тредиаковский уклонился от прямого ответа. Возражения он обдумал по порядку.
— Да хотя бы моя девка и подлинно была в Башкирии тому гренадеру женой, что с того? Они совокупились по магометанскому беззаконию, а Наталья теперь христианка. Нет правил святых отцов и указов императорских, чтобы православную признавать басурманскою женою.
Сумароков не без удивления посмотрел на собеседника. Он привык считать законным крепостное состояние крестьян, но черствость Тредиаковского его задела. Неужели перед ним тот самый Орфей острова Любви, описатель Аминты и Тирсиса, чьи стихи открывали ему когда-то тайны нежного чувства? Что сделали с ним ушедшие годы и побои Волынского!