— Ах, нет, зовите меня, как зовет великая княгиня; просто Иоганна, — потупившись, сказала она и, оправляя пышное платье, совсем придвинулась к Сумарокову.
Нарышкин обвел глазами комнату, в полутьме у дальней стены увидел силуэты двух пар и завел с Чоглоковым новую песню.
Изредка встречаясь с сыном, Петр Панкратьевич огорчался, видя его невеселым. Он спросил о причине расстройства, когда Сумароков навестил семью, что бывало весьма нечасто.
— Сам не знаю, что со мной, — чистосердечно признался он. — Я здоров, граф мною доволен, по службе упущений не имею. Беспокоен же я от своих мыслей. Право, жалею подчас, что миновали кадетские годы, а с ними веселье и ясность духа.
— Не век же сидеть в корпусе, — усмехнулся отец. — Ты взрослый человек, ребячество пора оставить. Стишками не проживешь.
— Стишками балуются, стихотворство же исправляет пороки, — убежденно сказал Сумароков. — Нравы дворянства немалой поправки требуют. И то, что каждый день во дворце вижу, не трагедии, но сатиры просит: ласкательство, вымогание наград, взаимная вражда, утрата чести и совести.
— Государыне свой престол устраивать нелегко. Дай срок, все наладится, тогда и добродетель возрастет.
— Это зависит от писателей и начальников, — ответил Сумароков. — Одни толкуют добродетель, другие должны за нее награждать. Но монархи не всевидцы. Потому надобны также вельможи, которые бы им помогали отличать правду от зла. А если вельможи, как у нас то ведется, травят зайцев или играют в карты днем и ночью, то за ними и все дворяне либо в поле, либо за карточный стол.
— Экая беда — карты! — сказал Петр Панкратьевич. — Надобно ведь провождать время, а кроме карт, обществу заниматься нечем.
— Нечем, когда голова пуста, — возразил Сумароков. — Но пустой голове должно ли большой имети чин? Неужели же нельзя хулить пьянство, потому что знатные господа его придерживаются? Трусливый моралист лучше не принимайся за перо. А я не таков, батюшка, вы меня знаете.
Петр Панкратьевич был несколько озадачен порывом сына.
— Видать, накипело у тебя, Александр. Я от дворца далек и, признаться, о том не жалею. Мне в коллегии дел хватает, искать ни в ком не хочу, что есть, тем доволен.
Сумароков не вслушался.
— Религия и правосудие, — продолжал он, — что может быть их святее, но сколько же в них злоупотребления! Суетно все на свете, когда добродетель подпоры не имеет.
— Да, да! — приговаривал Петр Панкратьевич. — Только успокойся ты. Ведь как развоевался, право!
— А судьи, хватающие взятки, всех тварей гаже. И ежели крючкотворный подьячий должен получать жестокое наказание, чем же грозить судье? Продавая истину, он воров и разбойников бездельством своим превосходит. Нет ему в свете соразмерной казни. Когда я такого злодея только воображу, вся во мне востревожится кровь.
Сумароков схватил графин, наклонил его над бокалом и залпом выпил вино.
— Простите, батюшка, — сказал он, переводя дыхание. — Накатит иной раз — сам не рад. А на бумагу все не положишь. Надо и выговориться, бывает.
Помолчав минуту, он продолжал:
— Я ведь к вам не жаловаться пришел, а благословения просить.
— Что ты?! Никак надумал жениться? Уж вот бы славно-то! А кого думаешь, взять? И не меня ли хочешь сватом?
— Сватает великая княгиня Екатерина Алексеевна, а девицу звать Иоганна Балк.
— Балк? Она не из русских?
— Нет, батюшка, из немок она, служит у великой княгини.
Петр Панкратьевич молчал.
— Что ж, немцы тоже разные бывают, — наконец вымолвил он. — Эта какова?
— Вроде бы по моему нраву, — ответил Сумароков. — Грамотна и стихи любит.
— Чем кормиться будете? Я ведь ничего дать не могу, — сам знаешь, сестры на выданье, каждую наделить надо.
— Я и не жду, батюшка. Проживем на государево жалованье. У меня одного оно меж пальцев текло, а вдвоем — еще оставаться будет.
— Не о такой невесте для тебя гадал я, Александр, — задумчиво сказал Петр Панкратьевич. — Но с тобой волю родительскую показывать не стану. Ты умом меня перерос, живи, как знаешь. Поди матери скажи, да не ушиби вестью-то. Осторожненько! Благословясь, в час добрый!
Он поднял графин и наполнил стаканы.
Сумароков взял полугодовой отпуск. Разумовский рассеянно подписал приказ и только, передавая его Сумарокову, спросил:
— Женишься, Александр Петрович? То хорошо… Совет да любовь! Однако насчет этого берегись…
Он приставил указательные пальцы к вискам и показал рога. Рогатыми называли обманутых мужей. Сумароков сочинил несколько эпиграмм на эту модную тему, и предупреждение Разумовского было ему неприятно. Впрочем, не графу бы так шутить. Все знают, кто такой Иван Шувалов и как ласкова с ним императрица. Алексей Григорьевич тоже знает. Елизавета привязана к нему, но сердце ее открывается новым влюбленностям. Так-то…