Занятый кадетским театром, ставшим для него почти служебным поручением, Сумароков в последние месяцы удалился от Разумовского, и первая роль среди адъютантов перешла к Ивану Перфильевичу Елагину. Он был на семь лет моложе Сумарокова, кончил Шляхетный корпус, служил в лейб-компании секретарем, и Сумароков рекомендовал его Разумовскому. Елагин женился на горничной императрицы, но тайно дружил с молодым двором и пользовался доверием великой княгини. Он был большим почитателем поэтической музы Сумарокова и сам пописывал стихи.
Служебные дела уладились быстро, денежные расчеты не беспокоили Сумарокова: он не привык загадывать вперед, будет день — будет и пища. Сложнее казалось примирить различие вероисповеданий жениха и невесты, но и это препятствие исчезло — Иоганна согласилась перейти в православие. Если она не знала крылатой фразы Генриха Наваррского, сказавшего, что Париж стоит обедни, то перед ее глазами был пример великой княгини. Отправляя свою дочь в Россию, Христиан-Август Ангальт-Цербстский снабдил ее увесистым томом собственных рассуждений о правильности лютеранской веры и наказал не менять ее на иную. Екатерина из Петербурга вежливо благодарила отца за наставления и сообщила, что разницы в верах нет. Правда, внешние обряды различны, но православная церковь вынуждена сохранять их во внимание к грубости здешнего народа… Успокоив таким резоном отца, Екатерина приняла православие и сделалась русской великой княгиней. Иоганне же не приходилось ни перед кем оправдываться. Она не колеблясь выучила по-русски «Символ веры».
Двор собирался в Москву, и Сумароков медлил со свадьбой, желая избежать многолюдства, огласки и пересудов. Он мог быть шумливым, когда дело касалось театра, литературы и связанных с ними прав его как писателя. Сумароков легко преувеличивал свои заслуги на поприще отечественной словесности, но был застенчив, если речь шла о каких-то обстоятельствах его личной жизни, не связанных с тем, что он считал своей гражданской обязанностью. В церкви он не хотел видеть праздных зевак, за свадебным столом — лишних гостей.
С отъездом двора жизнь в Петербурге замирала. Вслед за императрицей с места снимались многие тысячи людей: одни — потому, что так или иначе были связаны с гигантской придворной махиной, другие — потому, что желали приобрести такую связь и наивно видели в ней смысл своего существования. Правда и то, что с царского пирога падали обильные крохи, а изловчившись, можно было ломать его и кусками.
Свадьбу сыграли скромную. Молодых пригласили пожить в родительском доме, но родственные связи устанавливались вяло. Мать почему-то побаивалась немки, сестры хихикали над русскими фразами Иоганны, а сама она, соблюдая отменную вежливость в обращении с новой семьей, скучала по дворцовой суете и развлечениям.
Сумароков был не то чтобы счастлив, а как-то спокоен. Его чувство к жене не таило в себе ничего неожиданного.
Он радовался, что раздумья, уговоры, хлопоты позади и теперь начинается ровная семейная жизнь. Ему хотелось писать, образы будущих пьес оттесняли персонажей домашней сцены, и за своим вымышленным миром он следил гораздо пристальнее, чем за реальным.
А тут было о чем подумать. Иоганна много тратила — она спешила одеться, вознаграждая себя за долгие годы мечтаний о новых, наимоднейших платьях. Она объезжала галантерейные лавки и привозила французскую пудру, мушки, стальные английские пряжки, цепочки, пуговицы, фландрские кружева и невесть еще что. Золовки с завистью рассматривали покупки — родители не баловали их заграничными безделками, а платья шил им дворовый человек, обученный портняжному искусству. Полугодовое жалованье Сумарокова пролетело вмиг, и он занял под вексель деньги у ростовщика.
Через несколько дней Иоганна решительно отказалась жить с мужниной родней, и, так как свой дом купить было не на что, Сумароковы возвратились на казенную квартиру в Луговой Миллионной, у купца Дебиссона. Под жилье купец сдавал две комнаты — большую, окном на улицу, и темную каморку. В ней обосновался Сумароков. Сидя и днем со свечами, он писал. Иоганна же свела дружбу с Дебиссоншей, взявшей их на свои харчи, рассказывала хозяйке придворные вести полугодовой давности, играла в карты. Они вдвоем путешествовали по лавкам, в Гостиный двор, где торговал Дебиссон, заводили знакомства с капитанами иностранных кораблей, приходивших в Неву, однако чаще смотрели заморские товары, чем покупали. Сумароков, оставаясь дома, перебирался в светлую комнату и с неохотой отрывался от пера при возвращении дам.