В комнате кроме самых близких Сумарокову людей сидел тощий и не очень молодой человек с длинным носом и глубоко спрятанными глазами, с виду весьма обходительный и любезный. Это был Аркадий Бутурлин, муж покойной сестры Елизаветы. Он прилепился к семье, а точнее говоря — к свояченице Анне, и побуждения его выходили за пределы обычных родственных симпатий. Анна принимала ухаживания Бутурлина, отец смотрел на него с неудовольствием, а мать, Прасковью Ивановну, он сумел обойти, заставить себя терпеть и более того — слушаться.
Сумароков еле поздоровался с зятем. Он недолюбливал Бутурлина за фальшивую любезность, прикрывавшую черствый характер и мелочную скупость. Сестре Елизавете за ним жилось не сладко. И кто знает, в чем причина ее ранней смерти… Бутурлин мог пожалеть денег на врачей, на лекарства. Погубил одну сестру — к другой подсыпается.
Петр Панкратьевич угадал мысли сына и, предупреждая возможную вспышку, увел его в свой кабинет.
— Напрасно вы это, батюшка, — сказал Сумароков. — Когда-нибудь нам с ним поговорить придется. Не терплю я этого пролазу.
— Понимаю тебя, Александр, — ответил отец, — но последние дни перед отъездом нашим на что заводить ссору? И к чему она приведет? Ведь Анна его исканиям не препятствует.
— Как же ваша служба? — спросил Сумароков.
— Я в отставку выхожу. Заготовлен указ — ранг действительного тайного советника мне и жить, где пожелаю. Мог бы еще потрудиться, да, признаюсь, в нынешних обстоятельствах охоты не имею. Не много уж осталось деньков-то…
«Отец сильно сдал, — подумал Сумароков. — Но как еще бодр и деятелен! Что со мной в его-то годы будет? Мне сорок пять, а я уже в отставке, здоровьем слаб… Жизнь, почитай, проходит. А может, прошла? Что я без театра?..»
Вслух он сказал:
— Полно, батюшка, себя расстраивать. И в отставке люди живут, вы довольно на своем веку постарались. Теперь же и служить совсем не модно, после указа о вольности дворянской.
Сумароков упомянул о манифесте, месяца три назад объявленном государем. В нем говорилось, что покойный император Петр I обязал дворянство нести службу, отчего произошли неисчетные пользы, невежество сменилось здравым рассудком, и ныне, дескать, в сердцах россиян вкоренились благородные мысли. Никого приневоливать не нужно: хочешь служить — занимай должность в гвардии, в армии, в суде или в коллегии; не хочешь — оставайся в своем поместье, веди хозяйство.
Этот указ обрадовал многих дворян, утомившихся обязательной службой. Прошения об отставке потекли сотнями, в полках не хватало офицеров. Сочинители указа такой конфузии не предусмотрели, и Сумароков осуждал их за неразумие. Откуда же брать офицеров, если дворяне осядут в имениях? Нанимать иностранцев?
Указ произвел и другое следствие. Крестьяне, услышав о вольности, дарованной дворянству, ожидали вольности простому народу. В губерниях становилось неспокойно.
— Не думай только, что я по манифесту освобождаюсь, — возразил Петр Панкратьевич. — Невмоготу терпеть то, что делается. Все, чего достигли при покойной государыне, прахом пошло. Слыхано ли — мирный договор с королем Фридрихом император поручил составить прусскому посланнику Гольцу! Немецкие земли, занятые нашими войсками, русской кровью политые, мы возвращаем Пруссии и заключаем с Пруссией дружеский союз. Император возвратил из ссылки иностранцев — Бирона, Миниха с их клевретами, приказал отнимать у монастырей вотчины, распорядился попам брить бороды, ходить в немецком платье, из церквей выкинуть все иконы, кроме Христа и богородицы. Не обидно ли сносить это русскому сердцу?!
— Верно, батюшка, — мрачно сказал Сумароков. — Вам ведомо, как трудно было мне управлять лейб-компанией. Пьяная вольница, что толковать. Лейб-компанию расформировали. Жалеть не будем. Но место ее заняли у государя его голштинские отряды. Тот же дым коромыслом пошел.
— Вот и надумал я, — продолжал Петр Панкратьевич, — от греха подальше убраться в первопрестольную, где силен еще русский дух и жить посвободнее. Дом у нас там порядочный, поправки еще не требует, места всем хватит. А здесь тебя оставлю хозяином. Довольно по квартирам скитаться. На той неделе переезжай, как мы тронемся.
Сумароков сердечно поблагодарил отца. Дом подоспел необычайно кстати. Казенную квартиру необходимо было освобождать. Актеров уже переселили за реку, поближе к дворцу, рассовали по разным углам, и бывший директор искал новый приют для своей семьи.
— Вера! — крикнул Петр Панкратьевич, отворяя дверь в соседнюю комнату. — Дай нам закусить.