Через несколько минут девушка внесла поднос, на котором стояли графин, рюмки и блюдца домашних солений. Сумароков, продолжая рассказывать отцу о своем уходе из театра, мельком взглянул на вошедшую, докончил фразу и снова, близоруко прищурившись, оглядел девушку.
Невысокая, стройная, с длинной черной косой, своей тяжестью заставлявшей девушку высоко держать голову, она, разгружая поднос, ощутила внимание Сумарокова, не смущаясь посмотрела на него влажными черными глазами и удалилась. Сумароков замолчал и пошарил в кармане табакерку.
Отец усмехнулся.
— Не узнал? А ведь не раз видел раньше. Мой дворецкий, кучера Прохора дочка. Сирота. Выросла у нас в доме с твоими сестрами Марьей и Феоной. Да ведь ты и на них не много внимания обращал, как с театром связался… Девчонкой была мелкая, черная, вроде таракана, а выровнялась — в Москву повезти не стыдно. Прохора я тебе оставлю, еще кое-кого, а Верку возьму, не проси, — добавил он, хотя Сумароков нюхал табак и не произнес ни слова. — Расставальную мы с тобой еще выпьем, а пока так побалуемся. Наливай.
В Петербурге ожидалось, что будут распущены гвардейские полки — Преображенский, Семеновский, Измайловский, Конной гвардии. Петр Федорович не доверял им, ибо знал о том, как они свергали и ставили русских императриц.
В ожидании датского похода гвардейцы, переодетые в узкие мундиры немецкого образца, маршировали на вахтпарадах, ворча и негодуя. Впереди батальонов вышагивали фельдмаршалы, для которых до сих пор их военные звания были только почетной строкой в пышных титулах. Тянули носки тучный и старый князь Никита Трубецкой, граф Кирилл Разумовский, граф Александр Шувалов. Император смеялся над ними и заставлял гвардейскую пехоту с утра до вечера повторять повороты и перестроения.
Потешив себя военной экзерцицией, царственный недоросль Петр III разъезжал по городу с любовницей Лизаветой Воронцовой, пьянствовал в домах приближенных, болтал всякие глупости. Трезвым его не видели.
Иностранные дипломаты доносили в свои столицы, что среди русских растет недовольство государем. Они уверяли, что если Петр III уедет к армии, которую он собирался вести на датчан, то в Петербурге может вспыхнуть восстание.
В Шлиссельбургской крепости сидел бывший император Иоанн VI — Иван Антонович, сын правительницы Анны Леопольдовны. Ум его от многолетних скитаний по тюрьмам был в расстройстве. Однако знали об этом лишь его караульные да пять-шесть человек в Петербурге. Но разве те, кто примутся готовить переворот в его пользу, так нуждаются в том, чтобы претендент был в здравом рассудке?! Имя свою роль сыграет, а дальше видно будет…
И другой вариант разочли дальновидные люди: переворот мог быть совершен в интересах наследника престола, мальчика Павла Петровича, а за его спиной правили бы сановники, ободряемые матушкой Екатериной Алексеевной.
О ней самой домашние политики как-то не думали. Зато сочувствие к ее судьбе становилось общим для военного и служилого Петербурга. Она страдала от пьяных выходок мужа и с приличной кротостью сносила его безумное поведение. Екатерина играла роль несправедливо обиженной, число ее друзей росло с каждым днем.
Сумароков мало вникал в петербургские новости. Лишенный своего театра, он перестал бывать во дворцу и взамен получил время, так необходимое ему для сочинительства. Политические известия приносила Иоганна. По старой дружбе она частенько наезжала к императрице, обедала с ней, игрывала в карты и передавала мужу обрывки услышанных разговоров. Острым своим носом Иоганна чуяла, что ее патронесса вовсе не так тиха и благостна, но в чем ее секреты — узнать не могла.
Не догадывался об этом и Сумароков — он в дворцовых шашнях искушен не был и рассуждал о них больше теоретически. То, что происходило вокруг, возмущало его — голштинское засилье, подготовка похода, нелепые приказы императора. Дворянская вольность не подарок для праздника, а средство к погублению дела Петра I. Сумароков хорошо знал русское дворянство и просвещения в нем не замечал. Возможность бить баклуши в поместьях, не служить, оставляя отечество без верных защитников, — вот чем должен был обернуться новый указ, и он отказывался назвать его благодеянием.
Бумага и перья манили Сумарокова. Он пробовал себя в новом роде — сочинял притчи.
Первые басни его, напечатанные в «Ежемесячных сочинениях», были замечены читателями. Сумароков отступил от принятого русскими авторами обычая писать и переводить басни шестистопным ямбом, какой употреблялся и для трагедий. Размеры, изобретенные Тредиаковским, казались ему нарочно придуманными, трудными для чтения. Сумароков взял разностопный ямб. Длинные и короткие строки придавали живость стиху, позволяли строить естественный диалог, складывались непринужденно.