Писал он легко, беседовал с читателем, балагурил, смеялся, не остерегался грубых выражений, и в уме его звучали фразы крепко сбитой крестьянской речи. Иные притчи выглядели сюжетной сценкой, изложенным в стихах анекдотом, пословицей, разыгранной между персонажами, иные были просто авторской речью, поучением, словом, репликой, обращенной к читателю.
Он сочинил притчу «Филин» — о Сиверсе:
Сумароков написал о коловратности света: собака кошку съела, собаку съел медведь, медведя — лев, льва убил охотник, того ужалила змея, змею загрызла кошка.
…Был Бирон — его съел Миних, оба они уехали в ссылку, вознесся Лесток — и нет его… Был канцлер Бестужев, но вот он потерял ордена и чины, теперь пошли в ход голштинцы — надолго ли? Надо думать, что нет. Ах, как все коловратно на свете!
Сумароков писал о том, что:
Он беспощадно бранил подьячих, обирающих просителей, порицал взяточников судей и требовал прямой расправы над ними, не надеясь уничтожить их пороки разумной сатирой:
Притчи быстро накапливались, и Сумароков подумывал издать их отдельной книгой. Но кого просить, куда идти за разрешением?
Все было смутно, шатко, решения дел откладывались на будущее. Близкое ли? Бог весть…
…Во время празднования мира с Пруссией, на торжественном обеде, в присутствии сотен гостей, Петр Федорович прокричал жене через стол: «Дура!» — и в тот же вечер приказал ее арестовать. Правда, его уговорили отменить это приказание, но кто мог поручиться, что завтра оно не будет отдано снова…
Екатерина поняла, что судьба ее висит на волоске, и предпочла сама позаботиться о собственной безопасности.
Путь тут был только один…
Ранним июньским утром Иоганна разбудила мужа.
— Довольно спать, отставной бригадир, — сказала она. — Мы едем в Петергоф.
Сумароков сел на постели, пригладил рыжие растрепанные волосы и потянулся за париком. Иоганна, уже причесанная, в пудромантеле, накинутом на парадное платье, взметнув облако пудры, вышла из комнаты.
В раскрытое окно доносился уличный шум. Сквозь молодую зелень кустов сирени Сумароков увидел василеостровских хозяек, идущих на рынок, рыбаков с корзинами их добычи, ремесленников, солдат и матросов — хлопотливую толпу петербургской окраины, занятую своими заботами.
Поездка к императрице в Петергоф, где двор проводил лето, должна была, как предполагал Сумароков, прояснить его положение. О новой службе он уже не думал, но жалованье по указу ему причитается, а где оно?! Своим пером он приносит пользу отечеству и занят настоящим трудом. Так надобно, чтобы о том знали подьячие из Военной коллегии и выписывали бы ему в срок бригадирский оклад.
Иоганна предпочитала бывать во дворце одна и ехала с мужем без особой охоты. Сумароков не умел поддерживав церемонные разговоры, скрывавшие под покровом светских любезностей ядовитые намеки, он повышал голос, начинал заикаться и не замечал, что собеседники просто подсмеиваются над ним.
— Перемените камзол, — приказала по-немецки Иоганна, оглядев мужа, когда он вышел в столовую, — вы запачканы табаком.
Сумароков провел рукой по груди, стряхивая табачную пыль.
— Это самый чистый, — спокойно ответил он. — Вы, как обычно, слишком строги ко мне. Я готов. Едемте.
Карета, запряженная шестеркою лошадей, покатилась по Девятой линии к понтонному мосту через Неву и скоро выехала на Петергофскую дорогу. Супруги сидели молча, поглядывая каждый в свое окошко.