…Что ж, ожидать новостей следовало, к тому шло. Нет, какова Екатерина! На днях ведь Сумароков был у нее. Хоть бы словом обмолвилась, взглядом показала! От Иоганны могла и скрываться, та долгоязычна. Но ему-то намекнуть?!
Теперь заграничное путешествие побоку, найдутся дела и в Петербурге. Создателю российского театра, первому стихотворцу и драматическому писателю предстоят новые труды. Хорошо, он готов и пером и советом помогать государыне. Идей и мыслей преизобильно.
Сумароков не без удовольствия подумал о том, что Ломоносову не миновать потесниться — не все ж ему командовать в Академии. Если Тредиаковский — профессор, чем Сумароков его хуже? Лучше, это всем известно, кто на русском языке читать умеет.
Карета подана. Быстрее, по Девятой линии, через мост — к дворцу.
На левом берегу Невы, у Адмиралтейства, тесно от сбежавшегося народа. Лошади шли шагом, кучер бранился с пешеходами, с форейторами других карет, тянувшихся к Зимнему.
Сумароков нервничал, сердился и наконец, потеряв терпение, выскочил из кареты.
— Поезжай домой, один скорей дойду, — бросил он Прохору и смешался с толпой.
Народ собирался ко дворцу, потому что туда прошли гвардейские полки, там звучало «ура» и потрескивали ружейные выстрелы. Среди ремесленников из Коломны, василеостровских огородников, рыбаков, меж матросов и гарнизонных солдат Сумароков медленно двигался вперед, поневоле вслушиваясь в говор своих случайных соседей.
Как бывало всегда, в толпе неизвестно откуда знали многое и не стесняясь толковали о том, что произошло этим утром. Раза два до ушей Сумарокова долетело слово «вольность». Обернувшись, он пытался разглядеть говорившего, но увидел кругом равнодушные, казалось — бесхитростные, лица бедняков петербуржцев.
— Присягать, что ли, бежим, ребята? — спросил, ни к кому особо не обращаясь, человек в рыжем, забрызганном чернилами кафтане.
— С нас присягу попозже спросят, господин подьячий, — ответил ему мастеровой человек в кожаном фартуке. — Сегодня бы посмотреть на новую государыню. Когда-то после ее увидишь…
— Наверное, опять на соль сбросят гривенник с пуда, — деловито сказал пожилой купец, шагавший рядом с Сумароковым. — Покойная императрица Елизавета Петровна на трон вступала — тоже соль дешевле пустили.
— Стало быть, надо пуд соли съесть, чтоб монаршую милость на гривенник почуять, — заметил мастеровой. — Многонько!
Позади Сумарокова разговаривали люди осведомленные — лакей, видать, из богатого дома, и солдат.
— Бывший государь с Екатериной Алексеевной намерен был самое пребеззаконное дело учинить, а именно — заколоть, и к тому генералы Мельгунов и Гудович уже подосланы были, только она не изволила их допустить до себя.
— А в Ораниенбауме церковь нашу, православную, сделал тевтонской, — рассказывал солдат. — И уже с Лизаветой Воронцовой бывший государь по-тевтонски обвенчался, и ей знамена преклоняли.
— Пустое брешешь, — возразил лакей. — Где ж это слыхано — от живой жены с другой повенчаться?
— У нас нельзя, а он по-тевтонски с Лизаветой-то, по-тевтонски, — объяснил солдат. — А сегодня утром, чуть свет, Орлов, какой — не знаю, — их ведь пять братьев, — в Петергофский дворец прикатил, государыню в чужом экипаже увез — и прямо в Измайловский полк. Там всех под присягу — и ко дворцу. По пути у Казанской церкви обедню отслужили. Теперь шабаш Петру Федоровичу, вся гвардия здесь. Не иначе, в поход на него пойдут, если пардону не запросит.
Чем ближе к Невской перспективе, тем больше в толпе прибывало народу и тише становилось ее движение, пока не прекратилось совсем. Сумароков, расталкивая людей, стал пробираться вперед. Его неохотно пропускали, оглядывая нахмуренное лицо с подергивающимся глазом и военный кафтан.
Достигнув передних рядов, Сумароков увидел причину задержки. Вход на поле перед Зимним каменным дворцом, где собрались войска, преграждали полицейские. Они стояли поперек улицы и плетками хлестали тех, кого придвигала, к ним напирающая толпа. Крики побитых и женский плач не заглушал воинский шум гвардейских рядов.
Сумароков рванулся и схватил за руку полицейского.
— Негодяи! Что вы делаете? Кто велел избивать людей? Не позволю! — повелительно закричал он.
— Вы проходите, господин офицер, а народ пущать не велено, — нимало не смутившись, сказал полицейский, отводя руку с плетью за спину.
— Я-то пройду, — отвечал Сумароков, — на мне бригадирский чин, и вас, буянов, усмирю.
За цепью, в кучке офицеров и штатских, Сумароков увидел знакомую фигуру.