— Адам Васильевич! — крикнул он. — Прикажите полицейским чинам не драться хоть в этот радостный день, не мрачите праздник!
Адам Олсуфьев, однокашник Сумарокова по Шляхетному корпусу, поспешил обнять старого товарища и поздравить его с воцарением императрицы Екатерины.
— Будут манифест читать, — сказал он, — пойдем поближе, там и полицмейстера встретим, скажем, чтоб унял хожалых.
Олсуфьев после корпуса был в штатской службе и с недавних пор состоял секретарем государыни. События последних часов придали ему новый вес и значение. Сумароков почувствовал покровительственный тон, но постарался смолчать — обижаться было некогда. Олсуфьев с подробностями описал ему, что произошло, и вместе они вошли в Зимний дворец. Там собрались сенаторы, архиереи из Синода, офицеры гвардейских полков и придворные.
Петербург признал Екатерину Алексеевну императрицей.
Переворот произошел настолько неожиданно, что легкость его заставила тревожиться Екатерину. Она достаточно знала своего супруга, отдавала себе отчет в том, что его неразумные поступки открыли ей дорогу к трону, и рассчитывала на поддержку гвардии. Но ведь и бывший государь еще не бессилен! У него есть голштинские войска, перед ним дороги в Кронштадт, в Ригу, наконец, за границу, к прусскому королю Фридриху. Мало ли что можно предпринять законному императору, имея рядом такого советчика, как граф Миних, опытного и храброго интригана…
Надобно было искать Петра Федоровича. И спешить, елико возможно.
Гонцы поскакали в Ригу, в Пруссию, где стоял русский корпус, в Кронштадт скоропостижно поплыл адмирал Талызин. А вечером 28 июня гвардия выступила из ворот столицы и пошла по Петергофской дороге к резиденции бывшего государя, Ораниенбауму. Екатерина в Преображенском мундире старого образца, отмененного было Петром III, верхом, с распущенными волосами ехала впереди полков в обществе молодой княгини Дашковой, тоже в мундире и на коне.
А в это время Петр III с оставшейся у него свитой, — все, кого он раньше отправлял в разведку и с поручениями, обратно не возвращались, — всходил на палубу яхты, чтобы идти в Кронштадт. Но когда яхта, сопровождаемая галерой, пришла на Кронштадтский рейд, из крепости приказали судам отойти, угрожая стрельбой. Адмирал Талызин успел прибыть раньше, гарнизон уже присягнул Екатерине и не пустил в крепость бывшего императора.
Граф Миних предложил плыть к армии, в Померанию.
— Вы примете начальство над войском, — уговаривал он Петра Федоровича, — поведете его, и я ручаюсь, что в шесть недель Петербург и Россия снова будут у ваших ног.
Петр не пожелал рисковать. Суда возвратились в Петергоф. Вице-канцлер Голицын поехал к Екатерине с письмом. Государь соглашался разделить с нею власть и править совместно.
Екатерина не ответила. Голицын остался при ней.
Придворные Петра понимают, что дело его проиграно. Они советуют покориться, — и Петр, изнемогавший от необходимости что-то решать, о чем-то думать и беспокоиться, даже о собственной жизни, покорно своей рукою переписал отречение от престола, быстренько сочиненное Григорием Тепловым;
«В краткое время правительства моего самодержавного российским государством самым делом узнал я тягость и бремя, силам моим несогласное… Объявляю целому свету торжественно, что я… от правительства российским государством на весь век мой отрицаюся».
Отречение было принято. Петра Федоровича доставили в Петергоф, определили в караул к нему шесть офицеров да взвод солдат и не задерживаясь отвезли в Ропшу. Поместьем этим владел раньше князь Федор Ромодановский, он отписал его в приданое за дочерью Екатериной, женой графа Головкина, а после его ареста Елизавета Петровна взяла Ропшу в казну.
Заполучив в свои руки мужа, Екатерина с гвардией возвратилась в Петербург и принялась командовать. Среди множества неотложных дел, озабоченная мыслями о том, как поступить дальше с Петром Федоровичем, она прежде всего подумала о наградах участникам переворота.
Свой заговор Екатерина вела с двух концов. В гвардии старались в ее пользу братья Орловы, люди популярные среди солдат и приятели десяткам офицеров. В кругу вельможном и чиновном действовал Никита Иванович Панин, воспитатель наследника Павла Петровича, умница, первоклассный дипломат, долго прослуживший русским послом в Швеции. Екатерина тонко плела нити, ее партизаны не встречались между собою и поняли, что преследуют общую цель, только после начала событий. Молодая княгиня Дашкова, например, считала себя главным агентом Екатерины и очень обиделась, узнав, что роль ее в перевороте была весьма скромной.