Законы… И Панин все о них толкует. Фундаментальных, видите ли, законов захотелось. Не выйдет, голубчики! Жаль, резко нельзя оборвать, все вокруг тревожно, еще неустойчиво, надо с каждым быть ласковой, чтоб не укусил исподтишка…
Что в этих строках? Не угроза ли?
Нечего пугать. Императрица сама знает, что делать, без непрошеных советчиков обойдется.
…Нет, Ломоносов совсем не такой поэт, какой нужен. Не то пишет, не так думает, умеет ценить только Петра да Елизавету. С ним — как это по-русски? — каши не сваришь. В Академии наук своеволен, себя выше всех ставит, президента не слушает. Кажется, он здоровьем плох? Не пустить ли его в отставку?
Сумарокова ода пристойнее. Однако тоже о правде чересчур много хлопочет, будто один он знает, что такое правда и как ее в России вводить. Кстати, о его награде распорядиться. Чинов поэту не следует. Жалованье задержанное выплатить. А дальше — пусть печатает, что сочинит, за счет кабинета, из комнатной суммы. И долг с него сложить — по прежним своим книжкам не расплатился с академической типографией. Предовольно пока. Он к тому ж человек нежадный, да и часто не в разуме бывает…
На коронацию же взять, и пусть «Слово» напишет, как раньше Ломоносов Елизавете Петровне писывал…
Императорский поезд — семьдесят экипажей — тронулся из Петербурга в Москву первого сентября. По всей дороге были расставлены высланные заранее гвардейские караулы, и на каждой станции ямщики перепрягали четыреста лошадей.
Сумароков ехал с Адамом Олсуфьевым. Иоганна осталась в Петербурге наблюдать за домом и детьми. Ей очень хотелось побывать на коронации, но Сумароков наотрез отказался взять жену с собою. Он сказал, что Иоганна будет мешать ему сочинять «Слово», что в Москве у родителей им негде поместиться, а нанять квартиру нельзя — все занято приезжими. Закричал, затопал ногами, напугал девочек и поставил на своем.
Олсуфьев редко бывал в карете. Он больше ехал с императрицей, записывал ее приказы, пересаживался в кареты вельмож, сообщая им распоряжения, на станциях отправлял курьерами почту в Петербург и командовал ямщиками. Сумароков ехал один и обдумывал свое «Слово».
В этой речи вознамерился он сказать, каким должно быть новое царствование, определить основу и предел самодержавной власти.
Самое главное — законы и верное их исполнение. Прихоти монарха и происки его фаворитов тогда не коснутся фундамента государственного. Правда, у Екатерины характер твердый, но все-таки женщина, сердце не камень, что уже и обозначилось. Григорий-то Орлов на всех покрикивает, не гляди, что из безродной шляхты.
В Твери, после обеда, Сумароков записывал сложившиеся мысли:
«Самодержавию никто, кроме истины, закона предписать не может; но колико мы подчинены самодержцам, толика они подчинены истине; а потому, что на все многочисленные или паче бесчисленные обстоятельства законов уставить никак нельзя, так нет лучше самодержавного правления, когда самодержец премудр и праведен».
Он прочел невысохшие строки. Как будто бы ясно и вместе с тем осторожно, обижаться не на что. Будь мудрым, праведным, а если собьешься, мы тебя подправим законом.
Но где взять эти законы? Старых немало, да они путаные, иные надвое писаны, слогом темным. Потому иногда грешат и честные судьи — а как их немного, честных-то! — зато подьячие грабят и невинные страждут. Нужны усилия многих разумов, чтобы составить законы, и время требуется, несколько лет. Но браться немедленно — созывать умных людей и начинать законодательную комиссию.
— Александр Петрович! — нарушил его одиночество голос Олсуфьева. — Голубчик, дай бумагу и перо. Неплюеву надо ответить.
Он вбежал в комнату обывательского дома, где сидел Сумароков, и, приказав вошедшему за ним преображенскому сержанту подождать, наклонился над столом.
Неплюев, старейший сенатор; остался главноначальствующим в Петербурге после отъезда двора и каждый день посылал вдогонку императорскому поезду курьеров, докладывая, что в столице все пока благополучно. Покидая Петербург, Екатерина испытывала тревогу — она была не совсем уверена в прочности еврей власти, захваченной всего два месяца назад, и нуждалась в ежедневных рапортах о столичных новостях.
— Вот пакет. Отправляйся, — сказал Олсуфьев, передавая сержанту завернутое в бумагу письмо. — И скачи быстро. Эстафета весьма спешная. Собирались, будто на пожар, — продолжал он, закрывая за курьером дверь и обращаясь к Сумарокову, — дивно, что голов не оставили.