Когда Сумароков повез читать песни Волкову и Хераскову, все было похвалено, кроме хора «Ко превратному свету». Слушатели нашли, что стихи очень длинные и для пения не годятся.
— Я сокращу, — сразу обещал Сумароков.
— Нет, Александр Петрович, — мягко сказал Херасков, — не в том дело. Как бы вразумить… Идет хор пьяниц и поет — вот мы какие питухи, служим Бахусу, двоеная водка нам всего на свете милее. Или невежды — они поют «прочь аз и буки», учиться не будем. А в этом хоре вы чего только не затронули — и везде плохо. Превратный свет, стало быть, Россия, где все идет худо и надежды на улучшение не показывает. Так нельзя, Александр Петрович, эта песня маскарад испортить может.
Сумароков сердито молчал.
— Михайло Матвеевич верно говорит, — сказал Волков. — Зачем на рожон лезть? Сатиры у вас и без этого хора довольно.
Возражения были дружными, и Сумароков задумался.
— Быть по-вашему, — наконец ответил он. — Кажется, я знаю, как этот хор переделать. Сейчас и займусь.
Он сел за стол и начал быстро писать. Херасков и Волков продолжали рассуждать о маскараде.
Через полчаса Сумароков прочел им новый, короткий хор «Ко превратному свету»:
Гостью спрашивают, какие обряды за морем. Она отвечает, что могла бы рассказать многое, если бы смела петь сатиры, но предпочитает этого не делать и только полает на пороки:
— Долго ли так лаять актерам? — серьезно спросил Волков.
— А сколько они пороки ненавидят и сколько пороков есть, — в тон ему ответил Сумароков.
— Этак они никогда и не кончат, — заметил Волков. — А впрочем, другого выхода нет. Если нельзя говорить правду, как людям, пришло и по-собачьи залаять.
Хераскову был неприятен этот разговор. Он не одобрял злых сумароковских критик, но из уважения к нему не стал спорить и наставлять. В конце концов, маскарад большой, всего подряд люди не услышат, а и услышав не скоро поймут, что к чему.
«Хам, хам, хам» — так и учили актеры хор «Ко превратному свету».
Маскарадом «Торжествующая Минерва» заканчивались торжества коронации. Три дня — 30 января, 1 и 2 февраля 1763 года — маскарад, растянувшись на две версты, ездил по улицам Большой Немецкой, обеим Басманным, по Мясницкой и Петровке, изъявляя гнусность пороков и славу добродетели. В процессии было занято четыре тысячи участников — их набрали из московских жителей, — каждый в маскарадном костюме, шитом на казенный счет. Шествие заключалось картиною золотого века и торжеством победившей пороки богини Минервы. Императрица смотрела процессию из окон дома Бецкого и осталась довольна своим торжеством и великим стечением народа, заполнившего улицы, по которым двигался маскарад.
Праздник этот стоил жизни его изобретателю и режиссеру. Федор Григорьевич Волков, три дня водивший маскарад, простудился по сырой февральской погоде, слег — и больше не встал… Его похоронили в начале апреля.
Сумароков остро чувствовал невознаградимую потерю. Вместе с Волковым начинал он регулярные спектакли русского театра в годы своего директорства, сколачивал труппу, создавал репертуар. Какой огромный талант покинул молодую отечественную сцену!
Он сочинил элегию на смерть Волкова, выразил грусть о безвременно погибшем друге, вспомнил и свои труды, оставшиеся без оценки и внимания.
Сумароков писал:
Он был угрюм, пил, изредка разговаривал с Верой, когда хлопоты по дому оставляли ей свободную минуту. Вера перестала дичиться. Сумароков читал ей стихи, успокаиваясь их ровным течением, декламировал сцены своих трагедии. Девушка слушала благоговейно, иногда принималась плакать. Она скучала без отца, с трудом привыкала к Москве, одиночество начинало ее томить, и при всей рассеянности своей Сумароков стал это понимать.