Манифест о молчании очень смутил Сумарокова. Не то чтобы он отнес эти увещевания к себе, — нет, болтовня о том, что творится во дворце, никогда его не занимала, — но требование не рассуждать вызывало протест. «Не рассуждать» было приказом «не думать», а такой власти за монархиней Сумароков признать не мог.
Сомнения копились, и, чтобы избавиться от них, Сумароков собрался ехать к Панину.
Никита Иванович Панин был на год его моложе, но по службе и чинам обогнал далеко. Сын именитого генерала, он пошел по дипломатической части. Императрица Елизавета обратила на него свое благосклонное внимание. Панин уклонился от роли фаворита и уехал посланником в скандинавские страны — в Данию, а затем в Швецию.
В этой стране Никита Иванович провел двенадцать лет и возвратился только в 1760 году, когда императрица назначила его воспитателем шестилетнего Павла, сына Петра Федоровича и Екатерины. Очень скоро Панин восстановил дружеские связи в России, завел новые, сделался ближайшим советником правительства, и его слово нередко было решающим в вопросах внешней политики.
Шведские порядки нравились Панину. Там правил король, но волю его связывала конституция. Королевский совет, состоявший из родовых аристократов, зорко наблюдал за монархом, не позволял ему самостоятельных действий. Такой способ правления Панин желал видеть и в России. Сумароков был с ним согласен.
Екатерине Алексеевне Панин внушал мысль о том, что царствовать она сможет только с помощью опытных руководителей в каждой отрасли управления. Сенат — помощник плохой. Он законов не издает, лишь следит за выполнением старых. Законы же и указы не всегда имели твердое основание: многие издавались наскоро, неосмотрительно или пристрастно, в угоду фаворитам, для чьей-то выгоды.
Панин мечтал о господстве аристократии. Его доводы не убедили Екатерину. Согласившись вначале на создание императорского совета, она выбрала восемь его членов и даже подписала указ, но вечером того же дня надорвала свою подпись, сказавши вслух:
— Иной человек долго жил в той или другой земле и думает, что везде по политике его любимой страны учреждать должно. Напрасно он так считает. Мы своих внутренних порядков менять не будем.
Это был приговор Панину с его шведскими образцами. Однако он сдаваться не собирался.
Никита Иванович Панин встретил Сумарокова приветливо.
— Российскому Мольеру и Расину почтение! — весело сказал он. — Давненько не виделись! Или у вас на Парнасе отпусков не дают?
— Не упомню, когда и бывал там, — отшутился Сумароков. — Пегас мой, видно, совсем постарел, из конюшни не выгонишь. И не о нем речь, Никита Иванович. Объясните мне: что происходит? То, что раньше хорошо было, — теперь плохо. Сочинения мои приказано печатать за счет кабинета, а в пропуске «Слова на коронацию» мне отказано. Писал же я там лишь про то, о чем раньше с государыней говорено было.
Панин значительно улыбнулся.
— Видно, что вы поэт, а не политик, Александр Петрович, — ответил он. — Одно дело — великая княгиня, другое — самодержавная императрица. Раньше она могла себе поблажки делать, рассуждать с приятелями, а ныне каждое слово ее на скрижалях высекается, ничего на ветер молвить нельзя. За все, что творится в Российском государстве, она в ответе.
— А я разве спорю? — спросил Сумароков. — И я тех же мыслей. Монархическое правление — я не говорю «деспотическое» — есть самое лучшее. Но для этого нужен монарх просвещенный.
— Такого монарха, к счастью своему, Россия имела, — сказал Панин. — А после него порядка у нас поубавилось. Взять эпок царствования императрицы Елизаветы Петровны. Генерал-прокурор князь Трубецкой не законы и порядок соблюдал, но был угодником фаворитов и случайных людей. В тот эпок все жертвовали настоящему времени, о будущем не думали и знатные должности по прихоти, а не в знаменование отлично хороших качеств раздавали. Временщики и куртизаны в домашнем кабинете императрицы главную силу имели, и кабинет сей претворился в самый вредный источник не только государству, но и самому государю. Дела решались по указам, а если подходящего не находилось — сочиняли и государыне на подпись давали. Каждый по произволу и по кредиту дворских интриг хватал и присваивал себе государственные дела, соображаясь со своей выгодой.
— Истинно так, Никита Иванович, — подтвердил Сумароков.
— Если фабрикант мастеров будет наряжать на работы не по знаниям, а по своей любви к ним, он разорится, — продолжал Панин. — Сапожный мастер не путает подмастерья с учеником и нанимает каждого к своему званию. А мне, напротив того, приходилось слышать у престола государева от людей, его окружавших, пословицу льстивую, за общее правило поставляемую: была бы царская милость — всякого на все станет. Из чего происходит, что дела остаются назади, а интриги дворские — в полном их действии. Разумных же людей при должностях не видим. Так ли?