В Зимнем дворце наследнику было отведено несколько покоев — учебная комната, опочивальня, парадная зала, столовая, бильярдная. К мальчику приходили учителя закона божьего, истории, фехтования, танцев. Математикой и русским языком занимался с ним Порошин. Павел с утра учился, играл, а вечером бывал на спектаклях французского театра, на придворных ужинах, маскарадах, балах и танцевал с фрейлинами.
За обеденный стол Никиты Ивановича и его воспитанника каждый день усаживались приглашенные гости и друзья. Часто бывали граф Захар Чернышов, граф Александр Строганов, Сумароков, Олсуфьев, голштинский министр при датском дворе Салдерн, Петр Панин. Младший брат Никиты Ивановича, он с юности служил в армии, отличился в Семилетнюю войну и состоял уже в генеральском чине. Братья очень дружили между собой и держались одних политических взглядов — волю монарха они желали ограничить законом, самовластию положить предел дворянской конституцией.
Вино развязывало языки. Во время обеда шел неумолчный разговор, и присутствие мальчика не удерживало собеседников от резких фраз и двусмысленных историй. Порошин понимал, как страдает педагогика от этих сборищ, но Никита Иванович не видел в том ничего особенного, и он должен был подчиняться.
Сумароков находил в кружке друзей Панина единомышленников и любил ораторствовать среди них за стаканом вина, но чужие рассказы выслушивал с меньшей охотой. Эту слабость за ним знали и над ней посмеивались, не переступая, однако, границу доброго обхождения.
На немилость к себе он пожаловался однажды Панину, навестив его во дворце сентябрьским утром.
— Я писал государыне, — сказал Сумароков, — что надобно мне какое ни есть решение дать. Я ни при военных, ни при статских, академических или придворных делах, ни в отставке. Просил что-нибудь со мной учинить. Ведь сколько я России по театру услуги сделал, о том вся Европа ведает, а особливо Франция и Вольтер.
— И какой ответ был? — спросил Панин.
— Никакого. К делам не берут. Милость одна — сочинения мои печатать за счет кабинета. А что напечатано — в народ не пускают.
— Может ли это быть, Александр Петрович?
— И может, и бывает. Сочинил я оду королю польскому Станиславу Августу, новоизбранному Пясту, напечатал — и повелением двора ее императорского величества все экземпляры уничтожены. Черновики я сам изорвал, и эти стихи мои, почитай, для потомства погибли. Что в них императрице не понравилось — ума не приложу. Еще тиснул я басню о двух поварах — там тронул я князя Якова Петровича Шаховского и еще кой-кого, — лист со стихами в типографии арестовали и сожгли. Да, кроме того, Адам Олсуфьев от имени государыни внушение делал — прекратить глупости, одуматься, на горячую голову не писать ничего… Трудно стало мне, Никита Иванович!
Панин обдумывал ответ — а что, собственно, мог он сказать утешительного? — как в комнату заглянул Порошин.
— Никита Иванович, пожалуйте в залу, — попросил он.
Предлог подвернулся кстати. Панин, довольный возможностью не отвечать Сумарокову, вместе с ним вышел вслед за Порошиным.
У входа в залу они увидели кучку придворных лакеев, преграждавших дорогу высокому толстому человеку в очках. За его спиной двое слуг держали крашеные доски, большие и поменьше.
— Господин магистр Бодинус, — сказал Порошин, — просит разрешения прочитать великому князю свою оду. При этом желает, чтоб ему в зале поставили кафедру, у него с собой захвачена. Без вас не решился рассудить, пускать его или нет.
Бодинус, увидев Панина, обратился к нему по-немецки с обстоятельной речью, уверяя, что его ода очень хороша и что ее нужно читать с кафедры, иначе пропадет весь эффект.
Панин, смеючись, сказал Сумарокову:
— Послушаем, Александр Петрович? Хоть и невдомек мне, зачем тут кафедра, однако немцы народ ученый, им виднее. Семен Андреич, прикажи пропустить.
Немец поблагодарил, и лакеи расступились. Панин прошел в учебную комнату Павла, Сумароков и Порошин остановились поглядеть, как будут устраивать кафедру.
Посередине парадной залы красовалась модель корабля «Анна» длиной в две сажени — Павел имел чин генерал-адмирала. Немец попросил отодвинуть модель к стене, и мастера на освободившемся месте сладили кафедру. Доски были подогнаны аккуратно, шипы без поколачивания входили в пазы. Бодинус поднялся по трем ступенькам и потоптался на кафедре, испытывая прочность сооружения. Потом слез и встал рядом, держа в руке перевязанную ленточкой рукопись.