Время шло к обеду, и в зале появились привычные гости — Петр Иванович Панин и Захар Чернышов. С ними прибыл представиться наследнику недавно возвратившийся из Франции князь Белосельский.
Павел, попрыгивая, выбежал из учебной комнаты, но, увидев чинного немца, остановился и глянул на подходившего Никиту Ивановича. Тот назвал Белосельского, и Павел важно протянул ему руку для поцелуя. Тем временем немец взобрался на кафедру, надел очки, развернул свои бумаги, прочитал длинное приветствие по-латыни и поклонился. Павел умоляюще посмотрел на Панина. Воспитатель строго сжал губы и едва заметно покачал головой. Это значило, что нельзя проявлять нетерпение, выполняя придворные церемонии. Мальчику были очень знакомы такие сигналы — они часто подавались ему на людях, и за каждое нарушение этикета Павел получал выговор.
Магистр Бодинус взял другой лист и стал по-немецки читать похвальную оду его императорскому высочеству.
После первых стихов Сумароков переступил с ноги на ногу и громко вздохнул. Панин машинально поджал губы, но сейчас же понял, что недостаток благовоспитанности проявляет не тот, кто поручен его заботам, и придал опять лицу спокойное выражение. Павел покорно стоял, считая паузы, которыми автор отделял одну десятистрочную строфу от другой. Потом он указал Порошину их число — тридцать три.
Немец читал, постепенно повышая голос. В стихах был потревожен весь мифологический Олимп, названы десятки имен богов и героев, и оказывалось, что они не выдерживали сравнения с Павлам — будущий владетель русского престола превосходил умом, красотой и силою всех античных персонажей, вместе взятых.
Сумароков, досадливо морщась, нюхал табак. Оду сочинил тупой и тяжелый педант, жалкий льстец и похлёбщик, поэзия не ночевала среди выровненных по ранжиру однообразных строф. Какая надутость слога, что за скверное витийство! Он болезненно ощущал эти плохие стихи, оскорблявшие поэтическое искусство, и не прочь был прогнать магистра и разбить на куски его дурацкую кафедру. Но Панин, давая урок выдержки великому князю, стоял торжественно и прямо, как стаивал он на приемах иностранных министров, и Сумароков позавидовал его спокойствию.
Чтение кончилось на самой высокой ноте. Автор перевел дух, снова поклонился великому князю, спрятал очки, собрал свои бумаги, перевязал их ленточкой и вопросительно поглядел на Панина. Никита Иванович поманил его пальцем… Магистр с неожиданной бойкостью соскочил на паркет, бросился перед Павлом на колени и протянул ему сверток. Павел взял оду, пробормотал по-французски слова благодарности и дал облобызать руку, незаметно вытерев ее затем о штаны.
Комедия с кафедрой была окончена. Хозяева и гости прошли во внутренние покои, магистр Бодинус кликнул своих ассистентов, чтобы разобрать и унести трибуну поэтического красноречия.
В желтой комнате, прозванной так по цвету штофной обивки стен, был накрыт стол на восемь персон.
— Черт побери этого немца, — начал Сумароков, завязывая на шее салфетку, — какую тоску нагнал!
— А я уважаю настойчивость, — ответил Панин, — может, потому что сам ленив. Этот магистр своего добился. Кафедру во дворце поставил — и мы согласились, скучнейшую оду читал — и мы слушали. Как захотел, так и сделал. Это всем нам поучение, а вам, Александр Петрович, особливое. Есть у вас цель — ее достигайте.
— Характер мой не таков, Никита Иванович, — сказал Сумароков. — Что худого вижу, о том не смолчу, а войну осадную не люблю. Слушая же немца, думал я о том, что язык наш и поэзия исчезают. Зараза пиитичества весь российский Парнас охватила. Прекрасный наш язык гибнет, и когда истребится это зло, я предвидеть не могу.
— Не соглашусь с вами, Александр Петрович, — возразил Порошин. — Умножаются и язык наш и поэзия. Да и в прозе не худые образцы существуют. «Ты едина истинная наследница, ты дщерь моего покровителя», — звучит ведь проза! Пиит и ритор тут соединяются.
— Это конечно уж из сочинений дурака Ломоносова, — как бы про себя, но внятно произнес Павел.
— Желательно, милостивый государь, — строго сказал Порошин, — чтобы много у нас таких дураков было. А вам, великому князю, неприлично, мне кажется, таким образом отзываться о россиянине, который не только здесь, но и по всей Европе учением своим славен и во многие академии принят членом. Правда, что Ломоносов имеет много завистников, но это доказывает его достоинство. Великое дарование всегда возбуждает зависть.
— Я пошутил ведь, Семен Андреич, — потупившись, извинился мальчик, смущенный горячностью Порошина.
Наступила неловкая пауза, которую вскоре нарушили слуги.