Другой избранный императрицею советчик, Василий Баскаков, писал о радостном восхищении, которое испытал он, читая мысли самой кротости и прямого человеколюбия, основанные на зрелом разуме и мудрости. Льстивые фразы сопровождались небольшими советами редакционного свойства. «Не соизволено ли будет прибавить…», «Не благоволено ли будет, для ясности, изъяснить…» — писал Баскаков, закончив отзыв извинениями в неумышленных погрешностях и заблуждениях слабого разума, которому, по простосердечию своему, единственно следовал.
«Все его примечания умны», — записала на полях Екатерина и взялась за следующий отзыв. При нем — ни письма, ни обращения. Посмотрела на подпись и пометила сверху: «От Александра Петровича Сумарокова».
По наивности своей Сумароков в самом деле подумал, что мнения его спрашивают. Он о деликатности выражений не заботился, спорил по существу, не щадил самолюбия составительницы, ответствовал по пунктам Наказа как человек, себе цену знающий.
Екатерине сразу не понравился тон его замечаний. Пробежав текст, она взяла перо и каждую фразу Сумарокова сопроводила своим ответом, уча и высмеивая неосторожного подданного.
Сумароков начал с наиболее близкой для себя темы. «Вместо наших училищей, а особливо вместо кадетского корпуса, — утверждал он, — потребны великие и всею Европою почитаемые авторы, а особливо несравненный Монтескиу, но и в нем многое критике подлежит, о чем против его и писано».
Тезис этот — о важности литературы, о ее воспитательной и образовательной роли. Нужно учиться у великих авторов, считал Сумароков, к их числу, разумеется, относя и себя, — в таких оценках лишней скромности он вовсе не имел. Взамен училищ — литература, вот как надобно. А кадетский корпус помянут «особливо» — его школу Сумароков прошел и недостатки Рыцарской академии знал на собственном опыте.
Императрица на мысль его не посмотрела, но вступилась за Монтескье: «Многие критиковали Монтескиу, не разумея его: я вижу, что я сей жребий с ним разделяю».
Она без тени иронии сравнивала себя с Монтескье и, увидев, что Сумароков не склонен восхищаться Наказом, принялась резко возражать на каждое его замечание.
«Вольность и короне и народу больше приносит пользу, нежели неволя», — написал Сумароков.
Императрица сухо возразила:
«О сем довольно много говорено».
Она подчеркнула, что встретилась якобы с общей фразой, которая не заслуживает внимания. Но Сумароков продолжал развивать этот тезис, не удержавшись от искушения привести собственные стихи из трагедии «Димиза»:
«Но своевольство еще и неволи вреднее, — продолжал он. — Между крепостным и невольником разность: один привязан к земле, а другой к помещику».
«Как это сказать можно! Отверзите очи», — приписала Екатерина.
А Сумароков всегда различал эти понятия. Он находил естественным, что крестьянин привязан к земле, но при этом служит государству хотя бы и в лице помещика, а не является рабом, невольником.
В десятой главе Наказа Сумароков узнал сочинения Беккариа и посчитал излишним разбирать ее, заметив, что эта глава для краткости отзыва оставлена без возражений. «Потери нету», — ответила Екатерина.
«Господин должен быть судья, это правда, — писал далее Сумароков, — но иное быть господином, а иное тираном: а добрые господа все судьи слугам, и отдать это лучше на совесть господам, нежели на совесть слугам».
«Бог знает: разве по чинам качества считать», — возразила Екатерина, пропустив слова Сумарокова о господах тиранах. А он говорил о том, что тиранов нельзя ставить судьями своих слуг и в законе должно быть об этом сказано.
Двести двадцать седьмая статья Наказа — «Не должно вдруг и чрез узаконение общее делать великого числа освобожденных» — вызвала обширное рассуждение Сумарокова:
«Сделать русских крепостных людей вольными нельзя: скудные люди ни повара, ни кучера, ни лакея иметь не будут и будут ласкать слуг своих, пропуская им многие бездельства, дабы не остаться без слуг и без повинующихся им крестьян. И будет ужасное несогласие между помещиками и крестьянами, ради усмирения которых потребны многие полки, и непрестанная будет в государстве междуусобная брань, и вместо того, что ныне помещики живут спокойно, в вотчинах (Екатерина приписала сверху этой строки: «И бывают зарезаны отчасти от своих»), — вотчины их превратятся в опаснейшие им жилища, ибо они будут зависеть от крестьян, а не крестьяне от них».