«Не отроду», — заметила Екатерина.
«Мне в деревнях вовеки не жить. Но все дворяне, а может быть и крестьяне, сами такою вольностью довольны не будут, ибо с обеих сторон умалится усердие. А это примечено, что помещики крестьян, а крестьяне помещиков очень любят, а наш низкий народ никаких благородных чувствий еще не имеет».
«И иметь не может в нынешнем состоянии», — докончила Екатерина. Тут она была согласна со своим оппонентом.
«Продавать людей как скотину не должно, — писал Сумароков. — Но где слуг брать, когда крестьяне будут вольны! И холопьи наборы поведут только к опустошению деревень: как скоро чему-нибудь слугу научат, так он и отойдет к знатному господину, ибо там ему больше жалованья…»
Городской житель, лишь в общих чертах представлявший себе условия труда и быта крестьян, Сумароков не мог быть судьей между мужиком и помещиком. Его пугала возможность освобождения крестьян, как пугала она и Екатерину, вовсе не предполагавшую осуществлять то, что порой для красного словца было написано в Наказе. Крестьяне должны работать в поле, рассуждал Сумароков, и подчиняться помещикам, яко начальникам и руководителям. Но через службу свою частным лицам служат они государству. Мужики не рабы, их нельзя продавать, как скотину. Это люди, они требуют внимания я заботы помещиков. Однако дать им свободу — невозможно: дворянство лишится слуг, ибо никто из вольных людей не согласится быть на побегушках в барском доме, получать затрещины и плети.
Наказ не понравился Сумарокову, и оценки своей он не потаил. Приведение в порядок российских законов представлялось ему слишком большим делом для того, чтобы оберегать самолюбие коронованной переписчицы чужих книг.
В заключение отзыва Сумароков добавил нечто о слоге Наказа:
«Писать ясно — потребно, но очень мудрено. А высокопарно писать хотя и легко, и казисто, но только глупо и бесполезно, а особливо в законах, где оно и пагубно. Ибо все приказные крючки от бестолковых писцов и от криводушных толков бывают».
Он повторил то, о чем писал двадцать лет назад в эпистоле о русском языке, — требования его к языку за эти годы не изменились:
Прочитав сумароковский отзыв, Екатерина задумалась. Возражения были существенны, однако, пожалуй, на автора не стоило обращать внимания — человек он от службы отставленный, стихотворец, — и спокойнее всего сделать вид, что критикует он по мелочам.
Так она и поступила. Мнение Сумарокова было зачеркнуто императорской резолюцией:
«Господин Сумароков хороший поэт, но слишком скоро думает, чтоб быть хорошим законодавцем. Он связи довольной в мыслях не имеет, чтобы критиковать цепь, и для того привязывается к наружности кольцев, составляющих цепь…»
…Поэтом для Екатерины Сумароков еще оставался, но роль советника ему вновь никогда не предлагали.
В декабре 1766 года вышел манифест, созывавший Комиссию о сочинении Нового уложения. Екатерина сама приехала в Сенат, чтобы объявить его. В Комиссию надобно было повсеместно избирать депутатов, по одному от каждого уезда и города, от каждого кавалерийского и пехотного полка. Посылали депутатов и сословия, по одному на провинцию: однодворцы, пахотные солдаты, разных служб служилые люди, государственные черносошные и ясачные крестьяне, а казацкие и запорожские войска — по усмотрению их начальства. Кроме того, депутатов избирали Сенат, Синод, коллегии и столичные канцелярии.
Был определен обряд выборов и повелено, чтобы депутатам вручались наказы — пожелания избирателей, о чем говорить, каких законов добиваться.
Депутаты освобождались от смертной казни, пыток и телесного наказания за любые проступки. Имения их не подлежали конфискации, разве лишь за долги. Человек, нанесший оскорбление или вред депутату, подвергался двойному наказанию против следовавшего ему по закону. Депутатским знаком была медаль. На одной ее стороне чеканился вензель Екатерины, а на другой — пирамида с короной и надпись: «Блаженство каждого и всех».
Все сословия были представлены в Комиссии — все, кроме помещичьих крепостных крестьян. А они составляли едва ли не половину населения России! Наиболее многочисленный и совершенно бесправный слой русских людей не участвовал в Комиссии, ибо голоса его боялась императрица.