Как только я повесила трубку, на меня нахлынуло отчаяние. Все эти месяцы, годы — мы с мамой боролись вместе. Она стойко выдерживала химиотерапию, никогда не жаловалась, а я старалась быть сильной ради неё. Но сейчас, впервые за долгое время, я почувствовала, что почва уходит из-под ног.
«Она ведь сильная, — говорила я себе. — Она справится. Мы всегда справлялись».
Но внутренняя тревога разрасталась, как сорняк. Она отравляла все мои мысли, не оставляя места для спокойствия. Я вспомнила, как ещё вчера она смеялась над моими шутками, спорила о том, что я слишком сильно переживаю за неё. Теперь же эта картина казалась хрупкой, словно стекло, которое вот-вот разобьётся.
Я бросила взгляд на часы. Прошло всего несколько минут после звонка, но мне показалось, что прошли часы. Я не могла сидеть на месте. В голове прокручивались самые страшные сценарии: а вдруг её состояние критическое? А вдруг…
Нет. Я не позволю себе думать об этом. Я не могу сломаться.
Когда я наконец доехала до больницы, сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Внутри всё казалось чужим, отстранённым. Слишком белые стены, холодный свет ламп. Медсестра провела меня в палату, где мама лежала, подключённая к капельнице.
Её лицо было бледным, глаза полузакрытыми. Она заметила меня и попыталась улыбнуться, но эта улыбка была далёкой от её привычной лёгкости.
— Привет, малыш, — слабый голос всё равно прозвучал тепло.
— Привет, мам, — я подошла ближе и села на стул рядом.
Мне нужно было что-то сказать, чтобы её подбодрить. Но в голове было пусто. Как будто все слова застряли где-то в горле.
— Ты решила, что мне недостаточно поводов для беспокойства, да? — сказала я, стараясь вложить в голос как можно больше лёгкости.
Она улыбнулась чуть шире.
— Хотела дать тебе отдохнуть от моего нытья, — ответила мама, её голос был тихим, но в нём ещё жила привычная ирония.
Я взяла её руку, стараясь не выдать, как сильно дрожат мои пальцы.
— Если ты хотела отдохнуть, то выбрала самое плохое место.
— Ой, не драматизируй, — она закрыла глаза на секунду, но всё ещё пыталась держаться бодро.
Я смотрела на неё, пытаясь запомнить каждую деталь её лица. Голубые глаза, как у меня, веснушки, такие знакомые и родные. Это лицо — часть меня, то, что я боялась потерять больше всего на свете.
Когда я вернулась домой, внутри меня было пусто. Все тревоги перемешались в один бесконечный поток мыслей, из которого невозможно выбраться. Что, если это конец? Что, если она не сможет выйти из больницы? Я сжалась в кресле, пытаясь унять дрожь.
Но вместо слёз я заставила себя думать о работе. Я знала одно: если я не сделаю сейчас что-то полезное, я просто сломаюсь.
Неделя словно утекла сквозь пальцы, оставляя за собой ощущение странного оцепенения. Я пыталась с головой уйти в работу — данные о загадочной аномалии требовали максимальной концентрации. Наша команда пересматривала замеры, фиксировала волновую активность, но ясности это не добавляло. Волны исходили будто из пустоты, не поддаваясь идентификации. Их природа оставалась загадкой: не звезда, не пульсар, не объект искусственного происхождения.
В итоге, все сошлись на во мнении, что поспешные выводы и предположения стоит отложить до выходных, когда у нас будет данных. Я потратила пару дней на моделирование спектрального анализа, но мысли все равно разбегались. В голове крутились обрывки разговора с Райаном, тревога за маму и странное чувство, которое поселилось внутри.
Вечером я вернулась домой, стараясь не заглядывать в комнату матери, чтобы лишний раз не провоцировать тревожные мысли. Она осталась в больнице, и, нужно признать, это наилучшая идея с учетом ее состояния. Я мало чем могла помочь в данной ситуации.
Я поднялась в свою комнату, чтобы собрать вещи для завтрашнего дня. Клуб арендовал автобус, чтобы отвезти нас к месту проведения мероприятия, и мне нужно было подготовиться.
На кровати аккуратной стопкой лежала форма клуба: черные джинсы, темно-зеленая рубашка с эмблемой лучников и защитные кожаные наручи. Я взяла их и положила в сумку, рядом со стрелами. Проверяя каждую из них, я не могла не вспомнить, как впервые взяла лук в руки. Мне было десять. В тот год по телевизору показали новый фильм о приключениях, где главная героиня стреляла из лука так метко, что я буквально заболела этим видом спорта.
Я перебирала в руках стрелы, проверяя их наконечники, и вдруг взгляд скользнул на фотографию на тумбочке. На ней мама и я на пикнике несколько лет назад. Ее глаза светились добротой и силой — такими они были всегда, пока болезнь не отняла эту энергию.
Вздохнув, я закончила сборы и поставила будильник.