Передо мной снова было это проклятое место. Доски сцены, выжженные узоры. Люди в серых одеяниях. Эдан.
Я смотрела на него и не могла отвести глаз.
Его светло-русые волосы, некогда мягкие и послушные, сейчас были спутаны и грязны. Они свисали липкими прядями по обе стороны головы, словно пытались скрыть истощенное лицо. На скуле — свежая рана: тонкая полоска запекшейся крови тянулась к подбородку. Я не знала, сколько его держали. Последний раз я видела его… неделю назад? Или две? Дни смешались, а память стала зыбкой и ненадежной. Но он изменился.
Он выглядел исхудавшим, почти болезненно хрупким. Плечи сгорбились под тяжестью изнеможения, одежда висела мешком, а когда он шел, я заметила, что он едва держится на ногах. Он больше походил на иссохшего старика, чем на семнадцатилетнего юношу, с которым мы когда-то делили ночной дозор. Как будто вместе с телесной силой из него вытянули и годы. Но одно оставалось неизменным.
Его глаза.
Светлые, ясные, зеленые глаза, которые я помнила слишком хорошо. В них не было ни капли страха. Ни злости, ни гнева. Только смирение. Чистое, спокойное принятие того, что должно было произойти. И это билo по мне сильнее всего. Не побои, не цепи, не кровь на лице — а этот ровный, умиротворенный взгляд человека, который знал свою судьбу и встретил ее спокойно.
Я знала, что он заметил нас. Знал, что мы здесь. Но он не смотрел в нашу сторону. Его взгляд скользил по толпе, не задерживаясь ни на ком. Не искал ни прощания, ни поддержки. Наверное, подумала я, он просто не хотел привлекать к нам внимание стражи. Даже здесь он думал о нашей безопасности.
Я сжала зубы. В груди что-то болезненно сжалось.
Пленников выстроили ровной линией на помосте. Двадцать человек, включая Эдана. За каждым из них встал стражник. Их лица были скрыты под металлическими масками, руки спокойно сжимали длинные прямые мечи. Никто из них не дрогнул, не выказал ни капли сомнений. Они стояли, как тени, готовые исполнить приказ без единой эмоции.
Я заметила, как один из них, высокий и широкоплечий, заступил за спину Эдана. Их фигуры замерли, сцена на мгновение словно застыла. Я слышала глухие выдохи толпы, тяжелое дыхание Маркуса за моей спиной, неровный вдох Патриции. Мои собственные пальцы дрожали, я судорожно сжимала их в кулаки.
Я не могу смотреть. Не могу. Все нутро протестовало, требовало закрыть глаза, отвернуться, убежать прочь. Но я понимала: если я сейчас отвернусь, если позволю себе малодушие — я предам его. Я обязана быть здесь. Обязана быть свидетелем.
Король поднял руку.
Я почувствовала, как мое сердце ухнуло вниз. Воздух вокруг стал тяжелым, липким. Как в страшном сне, где не можешь ни закричать, ни двинуться.
Рука короля опустилась.
Мечи взметнулись разом. Я увидела, как блеснул холодный металл, как слаженно двигались стражники — точно, одновременно, будто это был один человек с двадцатью клинками.
Удары.
Глухие, мясистые звуки, будто кто-то уронил бревно на влажную землю. Мечи вонзились в спины пленников — чуть ниже лопаток, точно между ребер, проникая глубоко, пробивая тела насквозь. Не было ни криков, ни стонов — все произошло так быстро, что большинство из них даже не успели издать звук.
Эдан пошатнулся вперед. Я видела, как его плечи вздрогнули, как на мгновение его колени подогнулись. Голова опустилась на грудь, руки обмякли. Его волосы качнулись, падая на лицо, а из-под рваной ткани рубашки на спине начала расползаться темная, густая кровь.
Я стояла, не двигаясь. Как затвердевшая статуя. Где-то на краю сознания я чувствовала, что Маркус все еще держит меня за плечо. Что Патриция опустила голову, прижимая кулак к губам. Но я не отводила взгляда.
Он заслуживал, чтобы на него смотрели. Чтобы кто-то знал. Чтобы кто-то запомнил.
Эдан не издал ни звука до самого конца. Он сначала опустился на колени. Я видела, как его тело дрогнуло, будто последним усилием он пытался удержаться на ногах. Но силы покинули его окончательно. Его голова медленно склонилась вперед, плечи осели, а глаза — те самые ясные зеленые глаза — закатились, оставляя видимыми только побелевшие зрачки. Через миг он медленно, почти беззвучно, упал лицом вниз. Его ладони раскинулись по деревянным доскам помоста, пальцы чуть сжались — последнее движение.
Тоже самое случилось с остальными. Двадцать тел рухнули, как скошенные травинки. Одновременно, ровно, послушно. Казалось, сама сцена содрогнулась от их падения — и вместе с ней сотряслась я.