Я перевела взгляд на причину моего беспокойства и всех бед. Галеран уже смотрел на меня. Его пристальный, тяжелый взгляд не отпускал. Будто он ждал чего-то: слез, вспышки ярости, истерики. Может быть, надеялся, что я не выдержу, сорвусь прямо здесь, под взглядами всей знати? Что он думал на самом деле — я могла лишь гадать. Но то, что он внимательно следил за мной с момента казни, было неоспоримо. Будто вся эта игра устраивалась ради моей реакции.
Мы приблизились к возвышению, где сидела будущая королевская семья. Поклонились, склонив головы и прижав кулаки к сердцу, произнося положенные приветствия. Так мы выразили почтение королю Галерану и принцессе Селии. Она, как всегда, выглядела безупречно. Ее волосы — светлые, почти платиновые — были собраны в сложную прическу, мягкие локоны обрамляли бледное лицо. Длинные серьги с кристаллами сверкали при каждом ее движении, а платье, открывавшее ее плечи, подчеркивало фарфоровую белизну кожи. Она смотрела на нас внимательно, но ее интерес был скорее любопытным, чем враждебным. В отличие от цепкого взгляда ее стражника сэра Гарта.
Когда все формальности были соблюдены, мы заняли свои места за одним из дальних столиков. Перед каждым гостем слуги расставляли емкости с винами, сладкими ликерами и фруктовыми настоями. Мы, не сговариваясь, отказались. Слишком живы были воспоминания о последнем разе… Одна лишь мысль об алкоголе вызвала у меня приступ тошноты. Маркус и Патриция поддержали меня в этом без слов — мы были едины.
Основным действием этого вечера было собрание словотворцев. Это событие устраивалось в честь приближающейся королевской свадьбы – как и все остальные, собственно: лучшие мастера слова съезжались во дворец, чтобы продемонстрировать свои таланты. Цель была проста — выбрать того, кто сумеет достойно запечатлеть историю правящей семьи в стихах и хрониках. Кто станет летописцем их эпохи.
Состязание напоминало вечера, когда люди собираются в просторном зале или большом трактире: все сидят за столиками, наслаждаются ужином и беседами, а один за другим на середину выходит выступающий. Сегодня это были поэты и писатели.
Пять мужчин и одна женщина — разные по возрасту и виду. Высокий, сухощавый старик с проницательными серыми глазами и идеально выпрямленной спиной; мужчина средних лет с густыми каштановыми кудрями, открытым лицом и веселыми глазами; юноша едва старше двадцати, нервный и худой, с черными, как смоль, волосами и тонкими пальцами, вечно теребящими край рукава; крепкий мужчина с массивными руками, будто кузнец, но голос его оказался удивительно мягким; человек неопределенного возраста, с резкими чертами лица, заостренным носом и глазами-щелочками; высокая женщина с короткими каштановыми волосами и тонким лицом – вот и все сегодняшние выступающие.
Они поочередно выходили к центру зала и зачитывали свои стихи или рассказы. Все это скользило мимо меня, как вода по гладкому камню. Я сидела молча, рассеянно глядя в окно. Там, за стеклом, ветер трепал кроны деревьев, и шторы, впуская вечернюю прохладу, медленно колыхались. Мы были здесь лишь ради галочки. Я не хотела быть частью этой показной церемонии, и уж точно не хотелось погружаться в это действо с головой.
Но одно выступление заставило меня отвлечься от своих мыслей.
Это был тот самый старик — первый из поэтов. Его голос звучал ровно, мягко, без суеты. А слова… Слова отзывались во мне странным, глухим эхом, будто что-то позабытое, родное.
Я тянулся к алым снам,
Не хотел прощаться сам.
Солнце падало вдали,
А я шептал: «Не уходи».
Ночь ворвáлась, как огонь,
Разбивая сердце в звон.
Я кричал в глухую высь,
Но только тени разошлись.
Я просил вернуть хоть раз,
Хоть один пропавший час.
Я молчал и ждал ответ,
Но ночь держала свой обет.
Все вокруг застыло вдруг,
Мир потух и стал мне друг.
Я лежал в бездонной мгле,
Словно камень на земле.
Но заря взошла легко,
Озарив окно тайком.
Я поднялся — свет живет,
И сердце заново поет.
Я не заметила, как сжала ткань на коленях. В груди что-то ожило. Эти слова нашли меня в тот момент, когда я думала, что не чувствую уже ничего. Они развернули передо мной полотно моих собственных переживаний — не только недавних, но и тех, что я долго запирала глубоко, чтобы не мешали идти дальше.
Я медленно отвела взгляд от старика и оглядела зал, словно ища подтверждение — может быть, кто-то еще почувствовал то же самое? Но, увы, взгляд скользил мимо лиц, чуждых моим мыслям. Несколько гостей смотрели на поэта с вежливым интересом, кто-то с едва заметным равнодушием водил пальцем по краю бокала. На лицах некоторых дам блестели слезы, но эти слезы были слишком аккуратно утерты, слишком подчеркнуто показаны — я сразу поняла, что это лишь игра на публику, отточенная придворная манера «умиляться» в нужный момент. Некоторые, правда, застыли в изумлении, но их было мало.