И тогда я поняла, что именно зацепило меня. Все предыдущие поэты, все эти мастера слова, один за другим преподносили восхваления королевской семье — слащавые, вычурные стихи о доблести рода Галерана, о его подвигах, о «мудрости» короля и «непорочности» принцессы. Они льстили, изощрялись в красивых эпитетах, но все их слова были пустыми. Лишь этот старик осмелился говорить не о тронах и родословных, а о внутреннем состоянии человека. О том, что не увековечивают на гербах, но что живет в каждом из нас.
Я невольно задержала дыхание. Теперь мне было интересно — что же скажет король? Как он отреагирует на столь необычное выступление?
Галеран действительно задумался. Его подбородок чуть приподнялся, а взгляд потемнел. Он долго молчал, переводя глаза с поэта на своих придворных, словно примеряя в уме услышанное. Наконец он медленно выдохнул и, опершись о подлокотники трона, заговорил. Его голос был ровным, но в нем звучала подспудная заинтересованность. Король поинтересовался, почему же он выбрал именно это стихотворение и решил представить его сегодня:
— Почему? Почему ты не выбрал что-либо о моей семье или о подвигах моих предков?
В зале воцарилась тишина. Все ждали ответа. Старик мягко усмехнулся. Его руки спокойно легли на рукоять трости, а взгляд оставался удивительно ясным и добрым. Он провел пальцами по своей аккуратно подстриженной бороде и наконец заговорил:
— Ваше Величество, мы с моей женой были знакомы с самого детства. Были неразлучны с тех пор, как научились ползать по земле, еще не умея ни копать грядки, ни доить коз. Но мы уже тогда знали, что всю свою жизнь проведем рядом. Так и случилось. Мы прошли через нужду, тяжелые зимы, потерю и радость, и всегда держались друг за друга. Однако, как видно, боги были к нам не так милосердны, как хотелось бы. Она ушла первой. И оставила меня одного — с пустотой, которую ничем нельзя было заполнить. Я позволил себе захлебнуться в этом мраке, потерял себя и саму суть своей души. Я стал глух ко всему, даже к тем, кто нуждался во мне: детям, внукам, соседям. Я будто перестал жить. Но однажды, в один из тех дней, когда отчаяние затянуло особенно крепко, она явилась ко мне во сне. Молчаливая, с глазами, в которых жила невыносимая печаль. Она не сказала ни слова — и все же я понял все. Она была бы разочарована мною, увидев, во что я превратился. Понял, что таким я лишь унижаю память о ней. Проснувшись, я заплакал. Я плакал впервые за долгие месяцы, быть может, годы. И слезы лились до тех пор, пока я не почувствовал — во мне что-то очистилось, что-то начало дышать. Я будто бы стал смотреть на мир ее глазами. И этот мир открылся мне заново: в детском смехе, в шуме листвы, в людской боли и доброте. Я вернулся. С этого дня я понял — чувства не слабость, а сила. И если человек не глух к собственному сердцу, он не будет глух и к другим.
Он на миг замолчал, проводя пальцами по своей бороде, а затем с легкой улыбкой продолжил, чуть тише, но от того только значительнее:
— Мое стихотворение, мой король, — это своего рода тоже восхваление. Восхваление вечности и зыбкости этого мира. Но в моем понимании вечность живет не в камне или в истории битв, а в душе человека. Душа — она как звезды, как луна, как солнце. Она наполнена разными элементами — радостью и болью, надеждой и разочарованием, гневом и примирением. Она такая же многогранная и необъятная. И в своем произведении я рассказываю о том, чем действительно должен гордиться человек: тем, что он чувствует. Пусть эти чувства причиняют боль, пусть они бывают сложны, тяжки, противоречивы — именно это делает душу разноцветной, как радуга после дождя. И, если позволите, я верю, что правитель, способный признать в себе эту часть, — чувствующую, сострадающую, — достоин уважения больше, чем тот, кто забыл, что сердце может плакать.
Его слова, простые на первый взгляд, эхом разнеслись по залу. Я заметила, как напряглись плечи у нескольких советников. Кто-то переглянулся, кто-то опустил глаза. Даже Патриция с Маркусом за моим столом словно замерли, вслушиваясь в этот ответ.
Я не питала иллюзий. Не верила, что такой человек, как Галеран, способен увидеть сквозь слова старика или воспринять их всерьез. И все же… Король не ответил сразу. Он остался задумчивым, взгляд его ушел куда-то вглубь зала, а пальцы скользнули по резьбе подлокотника. Он молчал долго. И это молчание, как ни странно, казалось более весомым, чем любые прежние приказы и речи.